— Что вы там, в Москве, смотрите?.. Устроили из литературы футбол, перемываете друг другу кости... На что тратите силы — чтобы доказать, что Кочетов мерзавец?.. Это и так ясно. А тем временем сталинские наследнички продолжают «володеть и княжить», особенно на периферии, ЦК, обкомы, райкомы, редакции партийных газет — всюду они и только они, живому слову к читателю не пробиться...
— Погодите, ребята, не лезьте в бутылку... Чего вы от меня-то хотите? Что предлагаете?..
— Ломать все к чертовой матери!.. — шумели мы. — Гнать сталинистов!..
Наум только слушал, втянув круглую голову в плечи, только моргал, растерянный — то ли от нашего напора, то ли от ощущения огромной, трудно преодолимой дистанции — между нашей наивностью и не так-то просто открывшимися ему истинами...
— Ломать, гнать, крушить... Хотите устроить жизнь по-новому, да ведь средства-то у вас старые... Средства, методы...
Мы спорили, бушевали, а он твердил свое:
— Вся суть именно в средствах. Каким должен быть рай — с этим в основном все сходятся, да какой дорожкой к нему идти — вот в чем дело...
То было время, когда всюду, куда я посылал свой роман «Кто, если не ты?..», он был отвергнут. Прийдя к нам домой, Наум подарил нам свой сборник «Годы» с надписью: «Анечке и Юре Гертам от Эммы Манделя с пожеланием успехов и выхода из трудного положения. Н.Коржавин (т.е. Эмма). 8. IX. 63 г.»
Ему принадлежали строки, облетевшие всю Россию:
Можем строчки нанизывать
Посложнее, попроще,
Но никто нас не вызовет
На Сенатскую площадь...
А мы искали, мы жаждали найти свою Сенатскую площадь, только где было ее найти?..
Он писал:
Так пусть в стихах, в основе кладки
Лежат, не прячась в них ничуть,
Не частности, не недостатки —
Противоречья. Порох. Суть.
Да, да, — думали мы, — именно так — не формалистические выкрутасы, не холуйское искусство, не «высокие истины» вне времени и пространства, а вот это: «Противоречья. Порох. Суть.»
Он писал:
Ни к чему, ни к чему, ни к чему полунощные бденья
И мечты, что проснешься в каком-нибудь веке другом.
Время? Время дано. Это не подлежит обсужденью.
Подлежишь обсуждению ты, разместившийся в нем.
Ты не верь, что грядущее вскрикнет, всплеснувши руками:
«Вот какой тогда жил, да, бедняга, от века зачах».
Нету легких времен. И в людскую врезается память
Только тот, кто пронес эту тяжесть на смертных плечах.
Да, это были наши мысли — кто, если не ты, и когда, если не теперь?..
И будет жизнь. И будет все, как надо:
Довольство, блеск, круженье при дворе...
Но будет сниться: снежная прохлада,
Просторный воздух... Сосны в серебре...
Так он писал в «Невесте декабриста» — и все это были наши ощущения... Нет, никому из нас не мечталось «жить, как надо», в довольстве и блеске... Мы хотели единственного — облегчения и счастья измученной нашей родине, России... И готовы были ради этого на все...
И вот теперь, спустя десять лет, он говорил мне: «Надо уматывать...»
Он, Наум Коржавин...
Для меня это было катастрофой.
Уехали Белинков, Галич, Некрасов. Теперь — Наум...
Я не знал более русского, более российского поэта... Кроме разве что Твардовского...
Ну, а сам я?.. Разве я мог отделить себя от России?.. Разве я не мыслил себя всегда как малую частицу ее плоти, ее крови?.. Разве жизни моих дедов и прадедов, моего отца, его брата, сестры не были сплетены с ее историей, ее муками, ее трагедиями?.. Разве письма, которые я получал и продолжал получать по поводу моего романа, не означали, что мы — люди этой страны — дышим одним воздухом, одной тоской, одними надеждами?.. И вот так — взять и перерубить — не веревки, а тросы, стальные тросы, которые связывают меня с этой страной?..
Нет, что до меня, то я останусь... Останусь — несмотря ни на что...
Мне не понравилась последняя поэма Наума «Абрам Пружинер». Он, Абрам Пружинер, был виноват в разразившейся в России революции?.. А раньше, в стихах, связанных с коллективизацией, с голодом, с неисчислимым количеством жертв?.. «Пока молчу — та кровь на мне!..» Я понимал, что и то, и другое рождено совестью, сознающей свои грехи, совестью страдающей, кровоточащей... Но винить народ, весь народ...