Я долго ждал автобуса, воздух был сырой, зябкий, он сочился за шиворот, заползал в рукава... С деревьев капало, дорога была, как загустевший коричневый кисель... И мной владело настроение подстать погоде. Уже темнело, зажигались окна, шары тумана клубились вокруг уличных фонарей. Наступил час пик, в автобусе, в метро было тесно, люди стояли в проходах, прижавшись, притиснувшись друг к другу, но мне казалось — я один в целом мире, вокруг меня пустота, пустота...
Здесь мне хочется рассказать об одном из весьма заурядных для тех лет эпизодов... Заурядных... Но из таких эпизодов и состояла наша литературная жизнь.
После выхода романа «Кто, если не ты?..» прошло десять лет. Роман «Лабиринт» и сатирическая повесть «Лгунья» лежали в столе без надежды на издание. Тем не менее я продолжал писать, занимался переводами... В 1973 году, после свержения Шухова, в журнал пришел новый редактор, который, будучи главным редактором Алма-Атинской «Вечерки», никакого отношения к литературе не имел, зато для ЦК КПК являлся беспрекословным исполнителем любых «указаний»... Но дело заключалось не только в Кунаеве, который был тогда первым секретарем ЦК и фаворитом Брежнева. Ларина поставил главным редактором журнала Владислав Владимиров, занимавший должность помощника Кунаева...
Всего-навсего — помощник... И только... Но в его руках сосредоточилась такая власть, которой не имели ни первый секретарь Союза писателей, ни директор издательства «Жазуши», ни председатель Комитета по печати.
Залихватский журналист, он хотел стать «ведущим писателем» в республике, а пока одних литераторов гладил по головке, других стремился уничтожить... Достигалось это простым способом: в доклад Кунаева на каком-нибудь «ответственном» совещании вписывались несколько строк — и судьба писателя, редакции, журнала, газеты, института бывала решена.
Несколько лет назад я услышал о трагической истории мальчика, который, узнав, что мать изменяет отцу, покончил с собой. Взрослые жили своей жизнью, ребенок для них становился обузой, балластом... Повесть, которую я написал, так и называлась: «Третий-лишний».
Наш новый главный решил ее напечатать. Как я впоследствии понял, не слишком замысловатый план сводился к тому, чтобы, напечатав повесть, расколошматить ее и вытурить автора из редакции... Повесть появилась в «Просторе», а через неделю «Вечерка» напечатала на нее разгромную рецензию за подписью «В. Владимиров».
Мне сочувствовали. Последними словами ругали Владимирова. Но никто не мог представить, какой из создавшейся ситуации у меня имеется выход... Я тоже его не видел. Я понимал: на моей литературной судьбе поставлен крест. И тут дело не только во Владимирове («Нет Бога, кроме первого секретаря ЦК КПК Кунаева, и Владислав Владимиров — пророк его»), это расплата за мой роман... Теперь, когда был свергнут Хрущев и понемножку восстанавливалось «доброе имя» Сталина, мой роман являлся уликой... Уликой... Уликой — в чем?.. Точных формулировок не могло быть, зато подразумевалось... Подразумевалось многое...
Я знал, что никто это не напечатает, но я просидел за машинкой всю ночь, отстукивая «Ответ критику Владиславу Владимирову (по поводу его рецензии «Вдоль обочины», напечатанной в «Вечерней Алма-Ате» 19 ноября 1974 г.)».
«Я внимательно прочел Вашу рецензию на мою повесть «Третий-лишний». Она удивила и даже обескуражила меня. Откуда такая желчность, такой издевательский тон, такая ненависть, желание любыми средствами, вплоть до грубейших передержек и подтасовок, скомпрометировать мою повесть?
Вы пишете: «Сюжет новой повести Ю.Герта немудрен. Он и она. И еще «третий-лишний». Судя по всему, сюжет Вас не удовлетворяет. Но как быть, если предмет повести — семья? А семья, при современном утверждении моногамной формы брака, именно так и образуется: он, она и дети?..
Да, проблема воспитания детей и подростков — одна из важнейших. Не даром так волнуют общественность факты, связанные с покалеченными судьбами детей, которые не сумели противостоять вредным влияниям и встали на путь хулиганства, разбоя, оказались в исправительных колониях, на скамье подсудимых! Пусть таких — в процентном отношении — немного, но ведь литератора волнуют не проценты, а человеческая жизнь — каждая, неповторимая, единственная!
«Пошлый адюльтер», пишете Вы. Но дело не в этом. Ваше целомудрие оскорбляет изображаемый в повести адюльтер. Ну, а существование в нашем обществе матерей-одиночек, а дети, отдаваемые матерями в «дом малютки»— это не коробит Ваше нравственное чувство? А распадающиеся семьи, разводы?.. Главное, чего мне хотелось, это взглянуть на «адюльтер» не с позиции «его» или «ее», а с позиции ребенка. Ибо ему-то в конечном счете принадлежит высший суд, хотя чаще всего и суда никакого он не совершает, он только ожесточается сердцем, вера в самых близких, самых любимых людей может угаснуть в нем, и не известно, чем дальше в его судьбе обернется все это...