Но в том же 1619 году, в августе, в Виргинию прибыл голландский корабль с рабами-неграми. 20 из них было продано колонистам: на табачных плантациях требовался тяжелый, изнурительный труд... Так помимо демократии и индивидуальной свободы, на американской земле возникло рабство... И оно просуществовало до 1863 года, т.е, 250 лет, вплоть до Гражданской войны.
Меня же поразило, что наши, пришвартовавшись к американскому берегу, становятся в чем-то расистами — морщатся, когда речь заходит о неграх, и при этом не устают восторгаться американской демократией... Одного только человека я встретил, настроенного решительно и бескомпромиссно. Это был наш врач Марк Меламуд, пятнадцать лет назад приехавший из Ленинграда.
— Я поссорился со своим другом, — сказал он. — Вы так скверно отзываетесь о неграх, — говорю я ему. — Но вы забываете, в чьей стране вы живете, забываете, кем были созданы ее богатства, которыми, кстати, вы пользуетесь... — Меламуд вздохнул. — С тех пор мы перестали встречаться...
Но вернемся к 1619 году. В то время в Виргинии было около 2000 жителей. Сюда приплыл корабль, на котором было 90 девушек. Они предназначались тем поселенцам, которые соглашались внести 120 фунтов табака в уплату за их проезд.....В чем-то мне напомнило это казахстанскую целину, куда вначале приезжали преимущественно мужчины...
В Америке нас многое удивляло, нет — поражало...
Вот мы с Аней идем по узенькой, застроенной одноэтажными домами с мансардами и террасками. На ступеньках стоит трех-четырехлетний негритенок, улыбка у него — без преувеличений — от уха до уха, он машет нам ручонкой и кричит: «Хай!» — обычное здесь приветствие. И все, кто попадается нас навстречу, говорят «Хай!» и улыбаются так, словно мы давно знакомы... Однажды, еще студентом, попал я в какое-то вологодское сельцо, утром пошел пройтись по главной улице — и все, от мала до велика, идя навстречу мне, убавляли шаг и здоровались. Я отвечал: «Здравствуйте!...» и в смущении спешил пройти мимо...
Мы ехали в автобусе, он остановился, драйвер попросил нас пересесть, а сам опустил на шарнирах продольную скамью, на которой мы сидели. Образовалась ниша. Драйвер вкатил в автобус коляску, в которой сидел инвалид, установил ее в нише, закрепив специально для этого предназначенными ремнями. Все это заняло не меньше пяти-семи минут. Люди в автобусе молчали, они относились к тому, что делал драйвер, как к чему-то заурядному, обычному. Нас же такая забота об инвалиде потрясла: в Союзе мы не видели подобных приспособлений, да и можно представить, как негодовал бы весь автобус на затянувшуюся остановку...
В определенный день недели мы с Володей и Аней отправлялись в расположенную неподалеку церковь. Там волонтеры выдавали нам свертки с продуктами — маслом, консервами, замороженной курицей... Я проклинал свое нищенство, но что было делать? Приходилось смириться...
Впрочем, все это были пустяки. Когда мы прибыли к Марте на Нобл, квартира у Миркиных была уже обставлена мебелью, диваном, широченными, как бы предназначенными для любовных утех кроватями, покрытыми светлыми стегаными одеялами. Нам же Андрей сказал, чтобы мы немного подождали — и все будет... И в самом деле, если мебель для квартиры Миркиных оказалась пожертвованной еврейскими семьями через синагогу, то наша обстановка спустя несколько дней была привезена из христианской церкви, от прихожанки миссис Эйбл. И кровати, и комод, и подзеркальный столик, и тумбочка — все было антикварным, изящно отделанным, из черного дерева, старой, нестандартной работы... Почему миссис Эйбл пренебрегла возможностью выручить за свой гарнитур немалые деньги? Почему она сделала нам такой роскошный подарок, которым любовались все, кто бывал в нашей квартире?..
Андрей возил нас в синагогу, как выяснилось впоследствии — консервативную, находившуюся, по американским эталонам, где-то между ортодоксальной и реформистской. Из того, что там говорили с кафедры, я ничего, разумеется, не понимал, сидел и читал «Поучения отцов» в Сидуре, присланном когда-то Вихновичем из Ленинграда в Алма-Ату. Но вот что любопытно: никто из евреев, приходивших в синагогу, не сблизился с нами, не осведомился, откуда мы, почему здесь и т.д. Мы чувствовали себя в синагоге чужими, И это в то время, когда в протестантской церкви, где по воскресеньям играл, сопровождая службу, сын Андрея, люди улыбались нам, непритворно радовались встрече с нами, задавали вопросы, приглашали сесть рядом... Это было в той самой церкви, прихожанкой которой являлась миссис Эйбл...