Стоит отметить, что среди пилигримов имелись не только стоеросовые мужички. На «Мэйфлауэре» приплыли в Америку Джон Робинсон, учитель, получивший образование в Кембридже. Старейшиной среди пилигримов был Уильям Брюстер, тоже закончивший Кембридж. В 1636 году, спустя 16 лет после того, как «Мэйфлауэр» пристал к берегу Массачусетса, основан был Гарвардский колледж. Еще ранее легислатура Массачусетса потребовала, чтобы каждый поселок, где проживает хотя бы 50 семей, содержал на свои средства школу.
В «Двух трактатах о государстве» Джона Локка находятся зерна американской «Декларации независимости», а по сути — зерна американской демократии.
«Истинным средством против незаконной силы является сила», — писал Джон Локк.
В «Письмах о терпимости» он развил учение об отделении церкви от государства.
В нашем доме поселился ленинградский писатель Яков Липкович с женой Риммой. Нам везло на ленинградцев — дальше их число среди наших знакомых будет возрастать... Липкович был весьма заметной фигурой в литературном мире Ленинграда. Он закончил во время войны ленинградскую Военно-медицинскую академию, воевал, потом стал профессиональным писателем, его повести печатались в ленинградских журналах, его пьесы шли в театрах Москвы, Ленинграда, Казани, Перми.
В Америке он оказался отчасти из-за стремившейся уехать старшей дочери, отчасти из-за невозможности свободно писать о том, что давно залегло в душу. Он был велик ростом, толст, с несколько женоподобным лицом и острыми, под кустистыми бровями, колючими глазками...
То, о чем писал он, что печаталось в русскоязычной американской прессе, так или иначе связано было с антисемитизмом, во многом пережитым им самим. Ему перевалило за семьдесят, он боготворил Америку и старался забыть Россию, главной же душевной его любовью являлся Израиль...
Мы часто спорили, особенно когда речь заходила о русской литературе. При этом иногда мне припоминалась встреча с Вадимом Кожиновым в Москве, в ЦДЛ, где мы оказались за одним столом. В это время в «Литературке» шла в нескольких номерах полемика между ним и Бенедиктом Сарновым. Было время «перестройки», антисемитизм, пользуясь «свободой слова», «гласностью» и т.д., набирал силу. Кожинов доказывал, что великие русские писатели негативно изображали евреев, еврейский народ, его роль в российской истории. Сарнов же исходил из фальшивых установок прежних лет: антисемитизм чужд русской литературе, выдвигаемые Кожиновым взгляды ложны и т.д.
Мы с Аней наблюдали, как подходили к Вадиму Кожинову друзья-приятели, чокались, поздравляли, а он с ехидной улыбочкой сообщал им, что «размазал Беню»...
Мы спорили с Яковом, он не мог простить ни Гоголю, ни Достоевскому, ни Тургеневу, ни Некрасову антисемитских тенденций, он вообще не хотел принимать их творчество, тогда как я, во-первых, считал, что необходимо брать во внимание их отношение к собственному народу, собственной стране — безжалостно-критическое («То сердце не научится любить, которое устало ненавидеть»), а во-вторых — помимо антиеврейских настроений каждый из них обладал широчайшим спектром чувств и мыслей, обогативших и русских, и евреев своей глубиной и мощью...
Не следует, однако, думать, что Америка во все времена была страной, исполненной сплошного благолепия... В Нью-Йорке до 1737 го да евреи не имели избирательных прав. После Войны за независимость, когда всем американским гражданам гарантировалась свобода религии, в Мериленде евреи добились ее только в 1816 году, а в Северной Каролине лишь в 1868 году. В связи с тем, что после Гражданской войны возросла эмиграция немецких и польских евреев, религиозное отчуждение от них стало приобретать расистский характер. Тем более это стало проявляться в конце XIX века, когда из Восточной Европы в США эмигрировало более 600 тысяч евреев. В 80-90 годах евреев перестали принимать в некоторые частные школы, не допускали для жилья в «приличные» кварталы, многие компании отказывались брать их на работу.