Где, когда почувствовал он себя евреем?.. Тогда ли, когда, по пути на фронт, в Киеве узнал — не из газет, а от очевидцев — о Бабьем Яре?.. Или на фронте — на Висле, под Берлином, в Праге — там, куда его, лейтенанта, командира взвода зенитчиков, бросала война и где он заглянул в горящие огнем ненависти глаза злейшего врага еврейства — фашизма?.. Или когда, вернувшись с победой к себе в Киев, узнал вдруг, что евреи теперь числятся на особом счету: не защитники государства и его строители, а — космополиты, продавшие свою родину... Или когда, женившись, уехал с молодой женой Изабеллой в Магадан и там, работая скромным экономистом, снова столкнулся с режимом, загнавшим в лагеря миллионы людей, искалечившим миллионы судеб и евреев, и русских, и кого-кого там только не было... И еврейское, особенно отзывчивое на человеческие страдания сердце отозвалось и на этот раз... Не знаю, не знаю... Но откуда у него, жителя Киева, этот ни с чем не сравнимый, трогательный еврейский колорит?.. Где и что видел он подобное? Может быть, то был его дед, Беня Суркин, огромного роста, сильный, прочно на земле стоящий человек, переживший и погромы, и революцию, и петлюровщину?.. Или поселок, в котором жили одни евреи — и пшеницу сеяли, и сады разводили, и огороды сажали, а маленький Иосиф приезжал туда летом, к бабушке и дедушке — по линии матери — под Кривой Рог?.. В те годы американский «Джойнт» вкладывал значительные средства в организацию еврейских земледельческих поселений на Украине, в Крыму, присылал машины, зерно, породистый скот... Или то был отец Иосифа, человек тихий, самоуглубленный, призванный в армию в начале войны и погибший немного спустя?.. Ах, кто знает, где оно дремлет и когда проснется — наше еврейство?.. Но в какой-то миг оно пробуждается — у одного, когда в лицо ему бросят «Жид!», у другого, когда увидит он полотно Шагала, у третьего, когда он вглядится в знакомые и незнакомые черты на старинных, случайно сохранившихся фотографиях...
И вот Иосиф — здесь, в Америке, у него большая, дружная семья, все работают или учатся, осваивают американскую жизнь. И самая младшая в семье — Эсенька, правнучка, еще недавно только-только научившаяся лепетать по-русски, теперь уже чуть-чуть лепечущая по-английски... Дедушка — нет, прадедушка! — слепил для нее из пластилина собачку, что-то еще... И ощутил, что пальцы его тянутся к глине, что им приятно чувствовать ее податливость и прочность, что она, глина, моментами начинает жить, принимать форму... И руки, пальцы вступают с нею в таинственный, обоюдо-радостный контакт... Она слушается, она поддается, она понимает с полуслова... Как не поймет, может быть, самый близкий друг...
Не за горами день, когда ему стукнет 70. Он лепит. А я, как и многие из тех, кто видел его работы, думаю: откуда что берется?..
В чем загадка искусства, как ее разгадать, объяснить? Впрочем, надо ли разгадывать чудо, без которого нет искусства?..
...Обо всем этом я размышляю, пока жду лифта... Пока иду к двери, за которой... Не знаю, что меня ждет за ней на этот раз. Библейский пророк? Местечковый мудрец? Или наш брат, эмигрант?
Я останавливаюсь у двери, стучу и, услышав негромкое «входите», перешагиваю через порог...
Глава двенадцатая
ПУТЕШЕСТВИЕ В ИЗРАИЛЬ
Я говорю: «путешествие», а не просто «поездка»... Это слово — «путешествие» — куда более значительно, торжественно и куда больше соответствует роли, которую сыграл Израиль в моей жизни.
Я писал об Иосифе Суркине, однако теперь тот же вопрос задавал самому себе: когда, с каких пор ощутил я себя евреем?..
Да, меня били мальчишкой, меня оскорбляли словом «жид», и совсем недавно, в связи со статьей Марины Цветаевой я ушел из журнала... Но все это было не то, совсем не то. Меня преследовал «негатив», негативное отношение ко мне как к еврею, что же до «позитива», положительной начинки слова «еврей», то она была чисто теоретической, умозрительной. Все люди — братья, у всех одна праматерь — Ева, один праотец — Адам... И вот...
И вот — я никогда не забуду этого краткого момента — наш самолет коснулся земли... Земли Палестины... Земли Израиля... Это было все равно что коснуться земли сказочного царства Гвидона или не менее сказочной Атлантиды... Или воспетой Гомером Трои... Или Китежа... Самолет бежал по аэродромной дорожке, а передо мной — нет, не перед моими глазами, а где-то внутри, выхватываемые из хаоса не связанных между собой впечатлений, — мелькали Моисей в облике микельанджелевского творения, царь Давид, Соломон, Пророк Исайя, Иуда Маккавей, защитники Массады, Бар-Кохба... Нет, мне было не 26 лет, когда играет воображение, не требуя, чтобы со стороны его возбуждали... Мне было 65 — возраст, когда воображение угасает, когда холодный реализм хоронит резвую, не знающую преград романтику... И все-таки, все-таки...