Еще когда мы сходили вниз по широким каменным ступеням, оттуда, снизу, слышалось как бы клокотание, отдаленный густой шум, подобный морскому прибою. Наконец мы увидели с высоты большую квадратную площадь и на ней — массу народа, кишевшего на противоположной Стене Плача стороне. Там собирали в кучу экскурсантов, устраивали перекличку, пели «Шолом-Алейхем», переговаривались, горласто смеялись — разномастно одетые люди, не испытывающие (так, по крайней мере, казалось) никакого благоговения в священном для еврейства месте, не стремящиеся блюсти хотя бы тишину...
Ближе к Стене толпы разделялись на мужчин (у правой части Стены) и женщин (у левой). Мы с Вовой, державшем на плече Илюшеньку, пошли направо. Здесь было довольно много людей, они стояли, растерянно переглядываясь, не зная, что делать дальше. Стена... Чтобы подойти к ней, следовало взять ермолку (их выдавали тут же), точнее — склеенное из картона ее подобие, накрыть ею голову...
Перед Стеной стояло несколько молящихся. В гуле и гаме, накрывающих площадь, трудно было сосредоточиться, ощутить молитвенное настроение. В тех, кто молился, раскачиваясь взад-вперед, что-то бормоча, закрыв глаза, чувствовалось усилие отрешиться от шума, уйти в себя, но люди эти выглядели совершенно неестественно, ничуть не гармонируя с творившимся у них за спиной базаром... Именно — базаром...
В Стене, между каменными блоками белесого цвета, с закругленными от касаний и времени закраинами, я заметил в широкой щели множество записок, сложенных кое-как, производящих впечатление неопрятности, чуть ли не урны... Я подумал, что можно было бы свернуть их поаккуратнее, ведь предназначались они не кому-нибудь, а непосредственно Господу Богу... Мальчуган лет десяти что-то писал, расположась на табуретке, стоя перед нею на коленях, — видимо, тоже некое послание Богу... Поблизости молодой мужчина, румянощекий, с коротко подстриженной бородкой, по форме напоминавшей полумесяц, замер перед Стеной, молча, с углубившемся в себя взглядом, и было похоже, что он — единственный на площади, относящийся к Стене, как положено, и что у него особые взаимоотношения с Богом, они сообщаются между собой наедине, путем прямого чтения мыслей друг у друга...
Когда мы отходили от Стены Плача, картонную ермолку полагалось вернуть. Рядом на столике находилась коробка для пожертвований, в ней горкой лежала мелочь, я бросил в нее несколько шекелей...
Аня вышла из женской сутолоки, держа в руках пачку листовок и брошюрок, навязанных ей агитаторшей от иудео-христиан... Там содержалось и приглашение в их церковь, и отпечатанная на отдельном листке проповедь...
Не такой рисовалась мне Стена Плача, не такими — пришедшие к ней евреи... Базар, базар под открытым небом, синим, знойным, под ярким солнцем, для которого нет ни тайны, ни чуда...
И какой-то нелепостью веяло от картины, на которой — вверху, под золотым шатром, полуяйцом-полусферой, сияла мечеть Омара, а где-то внизу кучковались, шумели, молились евреи...
И однако именно здесь, в Израиле, я испытал то чувство, которое прежде всегда отделяло и отдаляло меня от других. Это случалось, когда я заговаривал о человеческом достоинстве, о необходимости решительных действий, отпора любому, в любой форме антисемитизму... На меня смотрели с непониманием и усмешкой: о каком отпоре может идти речь?.. Я и сам не знал этого толком. И лишь когда сделалось известно, как израильская молодежь воспринимает фильм «Список Шиндлера», с какой иронией, даже презрением относится она к тысячам тысяч, покорно идущим на заклание, мне стало ясно: истинное сопротивление возможно только здесь...