Воображение отказывает. Я просто перечислю сообщаемые Флавием факты. Обнимая с любовью своих жен, лаская своих детей, защитники Масады исполняли над ними свое решение, как будто чужая рука ими повелевала. Их утешением в этих вынужденных убийствах была мысль о тех насилиях, которые ожидали их у неприятеля. И ни один не оказался слишком слабым для этого тяжелого дела — все убивали своих ближайших родственников одного за другим... Затем избрали по жребию десять человек, которые должны были заколоть всех остальных. Расположившись возле своих жен и детей, охвативши руками их тела, каждый подставлял свое горло десятерым. Когда последние пронзили мечами всех, они метали жребий между собой. Кому выпал жребий, должен был убить всех девятерых, а в конце самого себя... Наконец оставшийся самым последним поджог дворец и вонзил в себя меч до рукояти.
Одна старуха и одна родственница Элеазара вместе с пятью детьми спрятались в подземный водопроводный канал и затем рассказали обо всем, происходившем у них на глазах. Число убитых, включая женщин и детей, достигло 960 человек....
Я думал о Масаде и там, на скамеечке, и потом. О трагедии Масады. И о самом «духе Масады» — духе сопротивления, духе, превыше всего ценящем свободу. Думал о том, что ведь должен, должен этот «дух Масады» унаследоваться множеством поколений, живших в галуте... Но рабское, холуйское, приспособленческое начало глубочайшим образом вкоренилось в наши души, съело гордость, съело чувство человеческого достоинства, заменив его жалобными всхлипами по поводу антисемитских выходок, оскорблений, государственной дискриминации...
«Масада не повторится!» Я понимаю это не в том смысле, что дух ее умер и погребен в давнем прошлом, а в том, что римляне — любого сорта и склада — не добьются больше ее поражения...
«Масада не повторится!»
Дай Бог, дай Бог...
Саша Воронель, как и обещал, встретил нас на тель-авивском автобусном вокзале, куда мы приехали из Беер-Шевы. Он подхватил наш чемодан и повел нас к своей машине. По дороге он сказал:
— Я почти дочитал твою вещь... (Я оставил ему «Эллинов», когда мы встретились у Гриши). Там не хватает двух слов: «Российская империя». Были бы они — все можно было бы сократить наполовину...
— Почему?
— Да ведь ясно же: русский народ — имперский, все мечтали от него освободиться...
Мы не смогли сразу найти машину, Саша не помнил точно, где он припарковал ее. Оставив Аню на скамеечке, мы отправились ее разыскивать. Искали машину чуть не полчаса, пока обнаружили в двух или трех кварталах от вокзала, нового, еще не имеющего надлежащей площадки для паркинга... Мне показалось это маленькое приключение символичным: Саша не знал, куда поставить машину, но знал, и совершенно точно, как и куда вести человечество...
Российская империя... Имперский русский народ... Мы с Аней прожили в Казахстане, то бишь в имперской колонии, 35 лет и хорошо представляли себе «благодетельные последствия» развала СССР... Однако Саша и слушать не желал никаких возражений, да я и не очень на них настаивал, помня, как в давнопрошедшие времена, в десятом классе, мы беспрерывно спорили, какого бы предмета ни коснулись. Может быть, на меня повлияла Америка, может быть — что-то другое, скажем, возраст или прикопленный жизненный опыт, но у каждого есть право на собственное мнение, и мнение это является результатом биографии, виденного, слышанного, читанного, в значительной мере — пережитого, так что это так называемое «собственное мнение» не так просто переменить...
После квартир Гриши и Феликса жилище Воронеля, профессора Тель-Авивского университета, показалось мне роскошным. В квартире было пять или шесть комнат, находилась она в центре Тель-Авива, и зеленом районе, дом на 12 этажей, живут в нем офицеры-отставники. В большой комнате — ливингрум — стена, обшитая коричневой мешковиной, на ней — около 50-ти масок, порой страшных, с изуродованными, гримасничающими выражениями лиц. «Когда я езжу куда-нибудь, не могу себе отказать...» — объясняет Нинэль. Три большие матрешки на стеллаже. И ничего еврейского. Множество книг, стеллажи с книгами — в основном русские, советские издания. И зарубежье — самиздатовское. Огромный обогреватель, он же кондишен, от которого мы в первый день (вечер) замерзли, так как не умели его выключить. Два компьютера — в большой комнате и там, где Сашин кабинет.