Самым поразительным в Нью-Йорке был дом, вернее — квартира Едидовича. Старенький, за 25 долларов купленный стеллаж, забитый книгами; диван, покрытый пледом с вышивкой, изображавшей Неву и ее легко узнаваемые берега; на телевизоре — каслевский, отлитый из чугуна Дон-Кихот, такой же, как у меня; вторая, столь же тесная комнатка, с кроватями и компьютером — все вместе: и спальня, и рабочий кабинет. А на стене — типичный, только увеличенный портрет дедушки: открытое лицо, крепкие скулы, ясный, широкий лоб, небольшая бородка — и смотрящие прямо, в упор умные, серьезные глаза...
Посреди американской роскошной мебели, широченных диванов, изысканных светильников, посреди купленных на гаражах за бесценок вещей—бесчисленных статуэток, посудин, безделушек, эта квартира поражала чеховской интеллигентностью, презрением к излишествам, отсутствием заботы о телесном комфорте. И Оля, и Володя жили другими устремлениями...
Здесь я узнал, что Володя в 1943 году, когда ему исполнилось 18 лет, пошел добровольцем в армию. Служил в зенитных частях на берегу. Немцы совершали пикирующие налеты на батареи, зенитчики бежали в укрытие и кто куда, командир же батареи расстреливал бегущих из пистолета... Потом Володя 21 год служил на флоте на Дальнем Востоке.
Не так давно зашел он в редакцию английского «Форвертса». Редактор сказал ему, что их редакция получает в качестве субсидии три с половиной миллиона долларов. «Русский» «Форвертс» получал несравненно меньше... «Мы для них чужие», — произнес Володя с грустью. Что до меня, то, вспоминая наш сборник и Еврейскую Федерацию в Кливленде, я чувствовал то же самое...
Едидович, уже за столом, с яростью набросился на ортодоксов и рассказал, как один из них, весьма уважаемый человек, заказал в «русском» магазине свинину и, чтобы все это происходило не на виду, велел принести заказ к себе в машину... Володе отвратительно было любое лицемерие, другое дело — искренняя вера... Ее он ценил и уважал.
Мы говорили об Израиле, о России, о разных-разностях, и во всем я встречал полное сходство с моими оценками, включая и Березовского, о котором Едидович не мог говорить без отвращения. Аня говорила о Руцком, воевавшем в Афганистане, а потом возглавлявшем защиту Белого Дома, и о генерале Рохлине, чьи части первыми вошли в Грозный — его офицеры по какой-то неизвестной причине были арестованы и уже три года находятся в тюрьме, а жена Рохлина обвиняется в убийстве мужа... Темное дело, которое и не думают распутать, прояснить...
Между тем, пока шел застольный разговор (давно я не ощущал такой близости в эмоциях и мыслях), мне вспоминался единственный «ресторанный» юбилей, на котором довелось нам присутствовать: здесь было человек сто пятьдесят, не меньше, особо выделялись грудастые, животастые, жирнозадые женщины, увешенные золотом, лоснящиеся самодовольством, да и мужчины не слишком отличались от них, напротив нас сидел — нет, восседал — некто в распахнутой на груди рубашке, с толстенной золотой цепью на шее, он потребовал для себя какой-то особенный коньяк и пил его в одиночку, перед ним заискивали, лебезили... Нам объяснили: он владелец бензоколонки. Но суть не только в этом веселившемся, отплясывавшем под «Хава-нагилу» обществе... Люди, куда более интеллигентные, осведомленные в политике, в разного рода искусствах, в литературе, истории и т.д., падали ниц перед Америкой, перед бесчисленным количеством предлагаемых в магазинах сыров, специй, колбас, деликатесов, стремясь забыть о своем прошлом, о России, или испытывая к прежнему «месту своего обитания» только ненависть и отвращение... Зато Израиль... О нем были рады поговорить — в застолье, исполненные сочувствия к его защитникам и ненависти — к арабам, при этом уписывая за обе щеки невиданные прежде еды, запивая их невиданным прежде питьем...
Я вспоминал обо всем этом и думал: что нужно этому худощавому, невысокому, болезненного вида человеку?.. Откуда в нем эта неистовость, этот жар, когда говорит он о своем народе, откуда эта любовь-страдание, когда речь идет о России?.. Он мог бы спокойно жить, писать мемуары, проводить время с детьми и внуками, тем более, что у него не слишком-то здоровое сердце, ему недавно вставили шесть тончайших трубочек в сжимающиеся сосуды, чтобы помочь свободной циркуляции крови... Но нет, что-то мешает его спокойствию, что-то порождает в нем острую боль за народ, перетерпевший и разгром Второго Храма, и изгнание из Испании, и ужас германского Холокоста, на который равнодушно взирали культурнейшие народы Европы и Америки, исповедующие христианство, гуманнейшие заповеди своего Учителя... Почему ему стыдно — за пороки своего народа, в которые, поминая Березовского и прочих олигархов, другие тычут пальцем?.. Почему дороги ему тысячелетние черты благородства, великодушия, мудрости, готовности к жертвам — ради одной только воли к свободе, избавления от многоликого, принимающего разные формы рабства?..