Почему Воронель скрыл такой важный факт от меня в то время, когда, казалось, мы были предельно откровенны друг с другом?.. Я этого не понимал. И верил, и не верил всему, что слышал дальше. Где правда, где выдумка, и зачем она, эта выдумка, нужна, кому?..
Капитан спросил, кто из взрослых возглавлял нашу подпольную антисоветскую организацию?
— Подпольную?.. Антисоветскую?.. Организацию?..
— Да, подпольную, антисоветскую...
— Какую — «организацию»?.. Никакой организации не было!
— Как же — не было... Вы собирались, действовали по заранее выработанному плану, издавали нелегальный журнал, проповедовали антисоветские взгляды...
— Мы просто встречались, как товарищи, друзья, не было никакой «организации»...
— Ну, как же, как же не было... Когда втайне встречаются, вырабатывают политическую платформу и согласно ей начинают действовать...
—Да какая платформа... Никакой платформы не было. Мы просто говорили о жизни школьников, о том, что многие погрязли в мещанстве, а «если тебе «комсомолец» имя»...
— Да, но почему-то другие не собирались, не обсуждали... А вы не просто обсуждали, вы огульно охаивали советские порядки, все вокруг...
— Мы не охаивали, мы критиковали! Вы не можете нам приписывать то, чего не было! Разве сам Сталин не говорит о пользе, которую приносит обществу критика и самокритика?..
— Но есть разница между критикой и самокритикой, с одной стороны, и огульным охаиванием...
— Это не так! Мы не охаивали...
Капитан положил перед собой тетрадочку, в которой — как оказалось позже — был дословно переписан наш доклад «Вонзай самокритику!». Он прочел:
— «Слава, слава, слава героям! Хватит! Довольно им воздали дани! Теперь поговорим о дряни...» Это ваши слова?
— Да, мои. Точнее — Маяковского, «талантливейшего поэта нашей советской эпохи...»
— Бросьте ссылаться на Сталина, на Маяковского... Вы эти слова употребляли, чтобы охаять, очернить советскую молодежь... Кто стоял во главе вашей организации?
— Я.
— Вот видите, лучше всего честно во всем признаться... Ну, а кто руководил вами, чьи инструкции вы выполняли?
— Не было никаких инструкций, никто нами не руководил...
У меня начинало все колебаться, плыть перед глазами — лицо капитана, его пристальные, упершиеся в меня глаза, лампа с зеленым стеклянным абажуром, стена с портретом вождя в форме генералиссимуса... За окном была уже густая ночь. Я думал о бабушке, о тете Мусе — должно быть, они отчаянно волнуются, потеряв меня... Когда я отсюда выйду и выйду ли?..
— Кто разрешил вам чтение этого доклада?
— Кажется, в райкоме или горкоме комсомола... Директор школы... В точности не помню...
— Не помните... Но есть сведения, что вам никто не разрешал, вы сами все устроили... Протащили этот доклад с его антисоветскими взглядами — вопреки райкому, горкому, в частности запрету, который наложил на него товарищ Кусов...
— Это не так... Он разрешил, поддержал нас...
— А ваш подпольный журнал? Кому вы показывали его?
— Журнал мы никому не показывали... В нем не было ничего антисоветского... Мы спорили с защитниками мещанских взглядов, спорили по поводу создания советской оперетты...
— Значит, вы отрицаете существование антисоветской нелегальной организации, которая издавала никем не разрешенный, подпольный журнал, устраивала по квартирам никем не санкционированные сборища, вела антисоветскую пропаганду?
— Да, отрицаю. Ничего такого не было...
— Кто возглавлял вашу организацию?
— Мы трое — Воронель, Горжалцан и я, и еще две девушки из Ленинской школы, но они не играли активной роли...
— Вы имеете в виду Павловскую и Макашову?
— Они нам немного помогали, но вся инициатива исходила от нас.
— От кого именно?
— От меня. Я написал пьесу-пародию «Дядя Сэм», написал доклад «Вонзай самокритику» и хотел написать сатирическую пьесу о школьной жизни...