Когда всё закончилось, Полина с трудом поднялась с кровати — болела каждая клеточка тела, изломавшегося в мучительном сопротивлении. Она встала, надела длинный халат, наглухо запахнув его на груди. Антон сидел на краю кровати, свесив руки ниже колен и низко опустив голову. Под полурасстегнутой рубашкой нервно вздымалась грудь, на шее пульсировала вздувшаяся от напряжения вена.
— Господи… — простонал Антон сквозь зубы, — господи, до чего ты меня довела, Полина… Ты этого хотела? Этого?.. Чтобы я взял тебя силой? Что ты со мной сделала, любимая?!
Антон поднял на Полину глаза, и она увидела в них слёзы. Но ничего уже больше не могло её взволновать в нём — а особенно его отчаяние от совершённого. Он изнасиловал её физически, но если разобраться, то все эти годы не этим ли самым занимался с её молчаливого позволения?
— Я ухожу от тебя, Антон, — безжизненно — ровным голосом произнесла Полина. — Дети выросли. Я тебе больше ничего не должна.
— Я разве когда-нибудь от тебя что-то требовал? — он смотрел на жену сузившимися от горечи и страдания глазами, голос его срывался, губы безвольно подрагивали. — Я так тебя любил всегда… А ты, почему ты меня разлюбила?
— Я не любила тебя никогда, Антон. Прости меня, за то что я лицемерила… Я слабая, двуличная, беспринципная. Я как раз всё то, что ты так ненавидишь…
— Нет! Не говори так! — Антон замотал головой, — Ты замечательная, ты прекрасная…Боже мой, как я люблю тебя! Ты — моя жизнь, без тебя мне ничего не надо — ни семьи, ни детей! Полинушка, пощади меня, не уходи, не оставляй меня! Я не смогу без тебя жить!..
— А я, Антон, не смогу жить с тобой… я прошу тебя, давай расстанемся спокойно, мы взрослые люди. Не нужно вот этих стенаний и слёз — они ровным счётом ничего не дадут, — Полина говорила эти жестокие вещи так равнодушно и хладнокровно, словно её душа навечно очерствела. Ей перестало быть больно от чужой боли, она нисколько не сочувствовала человеку, с которым прожила большую часть своей жизни. Она вообще сейчас ничего не чувствовала, глядя на его сгорбленные плечи — ни отвращения, ни жалости.
— Нет! — Антон вдруг с какой-то упрямой, дерзкой решительностью посмотрел ей в глаза, — я не отпущу тебя, ты моя жена — была и останешься ею навсегда. Слышишь? Если ты хочешь превратить меня в чудовище, монстра я им стану, но ты будешь моей! Будешь спать со мной, будешь любить меня подчиняясь силе или добровольно — мне всё равно! Я тебе не позволю разрушить нашу семью! Не позволю тебе причинить детям боль!
Сердце Полины сдавило ледяным обручем накатившейся вместо уверенности обреченности и безысходности. Она снова почувствовала себя беспомощной, маленькой и слабой. Силы для сопротивления чужой воле покинули её. Антон смотрел на неё прожигающим насквозь взглядом, надменным и повелительным. Полина стиснув ладонями виски метнулась к двери.
— Стой! — прозвучал приказ, — вернись немедленно ко мне!
Он повысил на неё голос, он говорил с ней, как с провинившимся ребёнком. И первым её позывом было желание послушаться. Но она набралась решимости, чтобы ответить:
— Не смей так со мной разговаривать!
А когда Антон взял её за запястье, чтобы притянуть к себе, решительно повела рукой, высвобождаясь, и вышла из комнаты, захлопнув дверь перед его лицом. Полина боялась сейчас только одного, что Антон выскочит за ней следом и свидетелями скверной сцены станут дети. Но Антон не вышел, даже не приоткрыл дверь. Полина быстрым шагом, чтобы никто из гостиной её не заметил, прошла в кухню и обессилено опустилась на табурет.
Однако Саша заметил, как мама зашла в кухню и сразу понял — что-то произошло. Он быстро поднялся и направился следом.
Дина, сообразившая что к чему, в сердцах ругнулась про себя. Опять сейчас ручьем польются эти сладкие сопли! «Моя ненаглядная мамочка… уси-пуси!..» Как это противно, как осточертело! Дина рывком допила коньяк из рюмки и, не сказав никому ни слова, с гордо поднятой головой удалилась из гостиной в их с Сашей комнату.
Ну что за семейка! Мать как угорелая выскакивает среди ночи из спальни, а следом за ней несется не муж, а сын, без раздумий оставляя свою подружку. А ей что теперь делать? Смотреть на беспрестанно целующихся молодожёнов или любоваться, как ещё два придурка гипнотизируют друг друга взглядами? Что задумал этот Илья — решил пройтись по лезвию бритвы в поисках новых ощущений? Ну а вдруг сорвётся? Тогда ощущений будет ему с лихвой!
Дина немного постояла под горячим душем, потом растерлась полотенцем и вышла из душевой, которая находилась в Сашиной комнате.
Она не стала одеваться. В этой комнате всегда было жарко. Дина откинула покрывало и обнаженная легла на простыни. Может быть, Саша всё же скоро вернётся, ляжет рядом, прижмется к ней и она поможет ему расслабиться, сбросить многодневное напряжение. В комнате царил спокойный полумрак. Только крохотный ночник освещал кровать и раскинувшуюся на ней Дину. А Саша всё не приходил и Дина не заметила, как задремала.
В неожиданно опустевшей гостиной повисла напряженная тишина. Там остались два человека, но разговор между ними никак не завязывался. После Саши и Дины как-то стремительно исчезли в направлении своей комнаты Юля с Кириллом.
Музыка продолжала негромко звучать, свечи почти догорели, из открытой балконной двери веяло прохладой, запахом молодой листвы и влажной земли. Илья всё так же сидел напротив Гели, всё так же молчал. И она молчала. Она не знала, что теперь сказать, что сделать. Ей нелегко было признаться в любви, но она не могла предположить, что дальше будет ещё труднее. Как теперь себя вести с Ильёй, которому стало известно о её чувстве? Если бы он дал ей какой-нибудь знак, заговорил о чём-нибудь постороннем, рассказал что-нибудь смешное, но он молчит. Словно испытывает Гельку своим молчанием. Неужели он сам не знает, как ему теперь поступать? Он боится её обидеть случайной репликой, боится как-то оскорбить её чувства? Наверное, он просто жалеет её, маленькую, глупую девочку… Что в самом деле тут скажешь, что ответишь, услышав нелепое признание!..
Геля не могла больше сидеть в этом томительном молчании. Она уже всё поняла. Конечно же, не нужно было ничего говорить Илье. Это может их только разъединить, и ни в коем случае не сблизит. Но теперь поздно сожалеть о сказанном. И давать повод для жалости тоже не следует. Ничего не произошло! Это порыв, всплеск эмоций и не более. Мало ли что может сорваться с языка, после бокала шампанского! Геля поднялась с дивана и чтобы хоть чем — нибудь себя занять, принялась убирать посуду со стола. Но руки всё же дрожали, и Геле казалось, что Илья это замечает. Она сунулась было в кухню с кое-как собранной посудой, но её туда не впустил Саша.
Геля вернулась обратно. Тарелки со звоном посыпались из рук, Геля кое-как их подобрала, поставила обратно на стол и стремглав выскочила на балкон, даже не взглянув на Илью. Там, вцепившись пальцами в перила, она подставила разгоряченное лицо свежему ветру и пыталась как можно глубже дышать, чтобы подавить закипающие слёзы.
Она с собой справилась, она никогда не была плаксой и терпеть не могла собственной слабости и нытья. Сейчас она немного отдышется, переведёт дыхание, и заставит себя вернуться в комнату к Илье, и, как ни в чём не бывало, заведёт какой-нибудь пустой разговор. Например о Кирюшкиной Юле…или о том, устроит отец сыну выволочку за поспешную женитьбу или нет… Геля сосредоточенно глядела на темный парк в дымке молодой листвы, далёкие мерцающие за рекой огни, вдыхала прохладу весенней ночи, зябко поводя плечами.
Илья сидел откинувшись на стуле и, повернув голову, не отрываясь смотрел на одинокую фигурку на фоне ночного неба. Потом он поднялся и тоже вышел на балкон. Геля услышала его шаги, почувствовала спиной его приближение, но не повернулась, а, опустив голову ниже, ещё крепче вцепилась в перила балкона побелевшими от напряжения пальцами. Она готовилась к разговору, собирая в себе для него все силы. Геля знала, что может сказать ей Илья. Но ей не хотелось этого слышать, однако придётся вытерпеть, ведь она сама всё затеяла.