На дороге Покаля обернулся к крыльцу, поднял кулак, потряс им в воздухе, прохрипел:
— Погодите!.. Погоди, Епишка!..
Выборное собрание прошло сравнительно спокойно. В сельсовет в числе прочих большинством голосов прошли Алдоха, Епиха, Егор Терентьевич, Аноха Кондратьич, Мартьян Алексеевич, Василий Домнич, бондарь Самарин и престарелый оборский дед Иван Финогеныч. Аноху Кондратьича и старого Финогеныча сам Алдоха выдвинул. Аноха Кондратьич уперся было, попросил его не голосовать, — недосуг, мол, мне, мужиков в семье больше нету, — но Алдоха объяснил, что от середняков-трудников непременно нужен в сельсовет уважаемый, вроде Анохи, хозяин, к тому же обещал по заседаниям часто не таскать, и Аноха размяк, поблагодарил за честь. Упирался бы, может, и Финогеныч, может ссылался бы на свою старость и дальнее жительство, но его не было сейчас здесь, его избрали заочно. Алдохе и не пришлось особенно распространяться об Иване Финогеныче — кто не знает оборского деда с его безрадостной судьбой и праведной жизнью? Алдоха сказал только, что Финогеныч идет в сельсовет от бедняков и что Обор должен иметь своего представителя в органе сельской власти…
Председателем сельсовета стал Алдоха, секретарем поставили бондаря Николая Самарина. Епиха да Егор Терентьевич вошли в президиум.
Дементей Иваныч шел не спеша домой в Деревушку, и думы одна мрачнее другой проносились в кучерявой его голове.
«Стыд-то, стыд! — чувствуя, как пылает его лицо, говорил он себе. — До старости дожить… шестой десяток доходит… и такой срам! Выгнали со сходу! Как щенка за лапу — и трах за дверь… С сотворения мира, однако, не случалось такой оказии!..»
Придя домой, Дементей Иваныч долго ходил сумный по двору, притрагивался к седелкам и шлеям на стене амбара, брал зачем-то в руки сделанные Васькой к сенокосу новенькие грабли… Но мысли его были не здесь, не во дворе.
«На всю деревню, на всю волость… на всю Россию срам! Как теперь людям глаза показать? Куда ни пойдешь, — кто не засмеется?! Нету тебе никаких нравов, лишние, выходит, мы люди, совсем вроде… братские… Да что братские! У них вон республика своя образовалась, они — первые. Нехристи, а первые!.. И никому пожаловаться не смей. Сам Ленин эти порядки установил… Придут вот завтра из совету, скажут: избу давай, скот весь давай. И отдашь, что кому скажешь?! Век музли на руках не сходили, век наживал все это, — печально обвел он глазами двор, — никого не жалел… ни мачеху, ни отца… никого… А зачем? Зачем, тогда… — будто обо что спотыкнулась незаконченная мысль Дементея Иваныча. Он почувствовал вдруг резкую боль в левом боку, провел ладонью по ребрам. — Вот довели… довели! — Пальцы его дрожали… Придерживаясь рукою за бок, он со всхлипом глотнул воздух, стал взбираться на крыльцо: — Пойти прилечь…»
— Дедка! — вбегая в калитку, окликнул его запыхавшийся Филат. — Дедка! Там сход порешил… Свата Аноху да дедушку Ивана Финогеныча в совет выбрали!
— Кого?! — Дементей Иваныч сделался вдруг кумачовым, в глазах потемнело. — Кого? — прохрипел он и схватился обеими руками за косяк, чтоб не упасть.
— Дедка, что с тобой? — испугался Филат.
— За Ипатом… за уставщиком, — просвистел сквозь синие губы Дементей Иваныч, и неверными шагами толкнулся в сени.
Переступив порог, он повалился на кровать:
— Темно… ничо не вижу… темно.
Все, кто был в избе, всполошились. Павловна наклонилась над ним. Федот загремел — будто где далеко — своей деревяшкой.
— За Ипатом… Побег ли Филатка? — просипел Дементей Иваныч.
Кто-то кинулся из избы вслед Филату. — Аноху в совет… — зашептал Дементей Иваныч. — Вот когда почет сестрице Ахимье… А мне? У нее-то уж ни соринки со двора не возьмут… у них не возьмут, у нас… И старику почет… Поизгаляется теперь Соломонида над нами… судом пойдет. Да что суд, — без суда всё сызнова переделят, заберут… Край подошел, вот когда край!
Он хрипел, задыхался…
Народ расходился с собрания, и бегущий вдоль улицы со всех ног Филатка кричал на ходу:
— Кажись, дедка… За Ипатом послали!..
Народ заворачивал к избе Дементея. Любопытные стали набиваться в сени.
Павловна волновалась, всхлипывала:
— Дементей Иваныч, за што же это такое?.. Господи! Скоро ли Ипат Ипатыч?..
Уставщик раздвинул плотный круг посторонних у кровати, склонился над Дементеем, но тот уже не видел пастыря.
Грудь Дементея Иваныча бурно вздымалась, кумачовое его лицо запрокинулось на подушке.
— Фельдшера бы, — тихо, неуверенно сказал кто-то. Уставщик взял Дементея Иваныча за руку, привычно произнес:
— Сотворим молитву господу…
Больной тряхнул головою, тень какой-то заботы скользнула по неузнаваемому его лицу.
— Это я тогда… Мартьяна… в бане… в самогон, — явственно выговорил он. — И еще…
Дементей Иваныч вздрогнул, вытянулся, грудь его стала опадать, точно проваливалась…
В избе у порога, где грудился народ, стало тихо-тихо.
6
После первой встречи с Лампеей, когда она так задушевно спела песню и так взволновала его, Епиха не пропускал уже больше ни одного воскресенья. В полдень он непременно появлялся на горке, у камней, разыскивал глазами Лампею среди яркого цветника девок, подходил к ней.
Парни насмешливо трунили над ним: — Дорогу советчику!
— Дорогу кооперативщику!
— Его, брат, теперича не замай!..
Епиха пропускал мимо ушей эти смешки, просил Лампею спеть ту же песню про зеленую кормилицу-степь…
— Сулился новой научить, — сказала как-то Лампея в ответ на его просьбу. — Каждый раз я да я, а когда же твою слушать будем? — засмеялась она.
— Я давно собираюсь, да вот… сама поешь… — запнулся Епиха. — Раз я обещал, не обману… Давай! — Он подсел к ней вплотную и затянул неожиданно приятным, бархатистым тенорком:
Смело, товарищи, в ногу,
духом окрепнем в борьбе…
Кто-то хихикнул.
— Постойте, постойте! — недовольно наморщила лоб Лампея. Она до конца внимательно прослушала песню, — Епиха спел ее с подъемом, в боевом военном темпе. На третьем куплете он даже встал на ноги и начал взмахивать плавно рукою, будто помогал себе, будто приглашал остальных подхватить песню.
— Ай да Епиха!
— Мастак! — послышались восхищенные голоса. Никто уже не смеялся.
Епиха спросил у парней гармошку и еще раз повторил песню, складно и ловко подыгрывая самому себе.
— Гляньте, и на гармонии-то как зажваривает! — сказал хозяин гармошки, и трудно было понять, восторгается ли он Епишкиной игрой или зависть берет его, что лучше его гармонист объявился.
Лампея вполголоса подтягивала, и Епиха с радостью заметил, что она уже запомнила все слова от начала до конца.
— Ну и память у тебя, Лампея! — возвращая гармошку хозяину, сказал он.
— Подумаешь, память! Долгая ли песня-то, — ответила польщенная Лампея. — Еще надо учить, чтоб крепко засела… Песня добрая.
— Учитель не отказывает, — засмеялся Епиха. — В любое время, когда хошь… И другим песням научу.
Вечером, после заката, — сидел на завалинках праздный прохлаждающийся народ, и звезды зажигались в синем пологе высокого неба, — на Краснояре появился Епиха. Он шел по темной улице один, и сбоку у него висела невесть у кого добытая гармошка.
Остановившись у ворот Анохиной избы, — за ставнями горел свет, — он с минуту постоял в нерешительности, потом сел на завалинку, спустил гармошку на колени и рванул мехи. Под окном заплескались веселые призывные звуки буденновского марша.
Ахимья Ивановна толкнула изнутри отпирающийся ставень, распахнула створки.
— Какого полунощника господь нам дает? — высунувшись из окошка, ласково спросила она.
Лампея усмехнулась: «Это он!.. Меня!» — и неприметно выскользнула в сени. Ахимья Ивановна все еще вглядывалась в темень, старалась распознать, кто там сидит внизу на лавке, чей это парень, который так впился в гармошку и не хочет назваться.