Слуга принес коньяк. Карлос, рассеянно смешивая его с водой, заговорил со слугой вначале о молодых англичанах, затем о толстой испанской сеньоре… Наконец, подавляя странную радость и чувствуя, что краснеет, он, запинаясь, стал расспрашивать слугу о Кастро Гомесах. Каждый ответ слуги казался Карлосу драгоценным подарком. Сеньора, рассказывал слуга, — ранняя пташка: уже в семь часов утра она, приняв ванну и одевшись, одна выходила на прогулку. Сеньор Кастро Гомес занимал отдельную спальню и никогда не присоединялся к супруге раньше полудня, а по вечерам допоздна засиживался за столом, покуривая и окуная усы в разбавленный водой коньяк. Частенько они с сеньором Дамазо играли в домино. У сеньоры в комнатах всегда было множество цветов. Они хотели остаться здесь до воскресенья, но сеньора стала торопить их с отъездом…
— Аx вот как, — произнес Карлос, помолчав, — так это она поторопилась с отъездом?
— Да, господин, она беспокоилась о девочке, которая осталась в Лиссабоне. Сеньор желает еще коньяку?
Карлос отказался и вышел на террасу. Опускался вечер, светлый и тихий: ни одна веточка не шевелилась, и все вокруг, в ореоле золотого сияния, глубоким покоем вливалось в душу. Он мог бы застать ее здесь, на этой террасе, где она тоже любовалась бы сияющим вечером, если бы не поспешила вернуться к дочке, белокурой девочке, оставленной в Лиссабоне под присмотром гувернантки. Итак, прекрасная богиня еще и любящая мать; и это придало ей в глазах Карлоса еще более глубокое очарование; человеческая тревога в прекрасной мраморной статуе заставила его еще больше плениться ею… Сейчас она уже в Лиссабоне; и он представил ее себе в кружевном пеньюаре, с наскоро убранными волосами, высокую, с ослепительно белой кожей: она поднимает ребенка своими великолепными руками Юноны и смеется переливчатым смехом. Ах, какое обожание вызывала она в нем, и сердце его рвалось за нею вслед… Если бы он мог быть рядом с ней в эти часы семейных радостей, быть совсем близко, так, чтобы ощущать аромат ее кожи, улыбаться вместе с ней ее ребенку… Мало-помалу воображение нарисовало ему их роман, захватывающий и немыслимый. Ураган страсти, сметающий все человеческие условности, яростно обрушится на них и соединит их судьбы; а дальше — чудесная жизнь в каком-нибудь солнечном и цветущем уголке Италии, далеко отсюда… Эти мечты о всепоглощающей любви, поклонении, самопожертвовании завладели им всецело, в то время как взор его блуждал, завороженный торжественной красотой умирающего дня. Со стороны моря бледно-золотой нимб заката, поднимаясь ввысь, переливался в небесную синь, оттеняя ее прозрачной и нежной опаловой дымкой; деревья подернулись легким лиловым сумраком. Все звуки долетали приглушенными, подобно затаенному дыханию, Все застыло в какой-то экстатической неподвижности, И дома, обращенные окнами к закату, — их стекла будто горели заревом пожара, — и круглые кроны сгрудившихся деревьев, что плотной массой сбегали по склону горы в долину, — все словно замерло в меланхолической и строгой сосредоточенности, прощаясь с солнцем, медленно тонущем в море…
— Карлос, ты здесь?
Снизу, с дороги, его окликал низкий голос Аленкара. Карлос подошел к краю террасы.
— Какого черта ты здесь сидишь, милый? — закричал Аленкар, весело махая панамой. — А мы тебя ждали там, в королевской лачуге… И заходили в отель. Теперь мы поведем тебя на цепи!
Поэт громко рассмеялся, радуясь собственной шутке, а Кружес, заложив руки за спину, смотрел на террасу и неудержимо зевал.
— Я зашел сюда освежиться, как ты любишь говорить, — выпить немного коньяку с водой: мне захотелось пить.
Коньяк? Это как раз то, чего бедный Аленкар жаждал весь день… И поэт, взбежав по ступенькам на террасу, тут же крикнул, чтобы его добрая старая Лоренс велела подать ему коньяку.
— Ну, видел ты Королевский дворец, Кружес? — спросил Карлос у маэстро, когда тот, еле волоча ноги, появился на террасе. — Теперь нам осталось поужинать и отправиться домой.