Эга ошеломленно поглядел на Карлоса. Потом протестующе воскликнул:
— При чем тут жена!.. Речь не о ней! Для меня это вопрос чести, я должен вызвать его на дуэль и убить его!..
Карлос пожал плечами.
— Ты сейчас не в себе. Поезжай домой и завтра никуда не выходи: посмотрим, если он сам пришлет секундантов…
— Кто, Коэн! — взревел Эга. — Этот мошенник, эта каналья!.. Я его или убью, или отделаю хлыстом по лицу. Он меня вызовет! Еще чего… Ты с ума сошел…
И он вновь принялся вышагивать от зеркала до окна, вздыхая, скрежеща зубами; и резкие взмахи его плаща колебали пламя свечей в канделябрах.
Карлос, стоя у стола, молчал, наполняя вновь свою чашку чаем. Вся эта история начала представляться ему смешной и недостойной: и угрозы оскорбленного мужа вышвырнуть пинком любовника жены, и мелодраматическая ярость Эги; и он не мог удержаться от улыбки при виде долговязого Мефистофеля, который заполнял его кабинет алым сиянием бархатного плаща и в бешенстве твердил о чести и убийстве, хмуря наклеенные брови и звеня шпагой.
— Поедем к Крафту! — Эга прервал свое хождение, уцепившись за эту мысль. — Я хочу послушать, что скажет Крафт. У меня внизу карета, мы мигом до него доедем!
— Так поздно ехать в Оливаес? — Карлос посмотрел на часы.
— Карлос, если ты мне друг!..
Карлос, не прибегая к помощи Батисты, поспешно оделся.
Эга, пока он одевался, налил себе чаю и добавил туда рому: руки его так дрожали от волнения, что едва могли держать бутылку. Выпив чай, он перевел дух и закурил, Карлос зашел в ванную, ярко освещенную газом. Дождь все не утихал, поливая в саду и без того сырую землю.
— Ты думаешь, мы доберемся в такой дождь? — спросил Карлос Эгу.
— Доберемся, доберемся, — ответил Эга.
Он увидел домино и взял его с кресла, рассматривая дорогой атлас и красивый голубой бант. Потом, обнаружив перед собой большое зеркало-псише, вставил в глаз монокль и, отступив на шаг, оглядел себя с головы до ног и наконец, встав в позу, положил одну руку на пояс, а другую — на эфес шпаги.
— А я неплохо выгляжу в этом костюме, Карлос, не правда ли?
— Ты просто великолепен, — отозвался Карлос из ванной. — Жаль, что все рухнуло… А как была одета она?
— Она должна была быть Маргаритой…
— А он?
— Это животное? Бедуином.
И Эга продолжал стоять перед зеркалом, любуясь своей долговязой фигурой, перьями на шляпе, остроносыми бархатными туфлями и сверкающей шпагой — она приподнимала сзади его плащ, и он ниспадал изящной складкой.
— Все же, — Карлос появился в кабинете, вытирая руки, — ты сам-то понимаешь, что произошло: что он мог наговорить жене и почему решился на такой скандал?
— Ничего я не понимаю, — отвечал Эга, уже заметно успокоившись. — Когда я вышел в гостиную, он был там, одетый бедуином; кроме него был еще господин, одетый медведем, и дама в каком-то непонятном костюме — вроде тирольском… И он сразу же подошел ко мне и громко сказал: «Выйдите вон!» Больше я ничего не знаю… И не могу ничего понять… Эта каналья пронюхал обо всем, но, чтобы не расстроить бала, он ничего не сказал Ракели…
Он вновь воздел руки к небу и пробормотал:
— Ужасно!
Еще раз пробежав по кабинету, Эга, морщась, пожаловался уже другим тоном:
— И какой дрянью Годфруа приклеил мне эти дьявольские брови? Щиплет, мочи нет!
— Да отлепи ты их…
Перед зеркалом Эга заколебался: ему жаль было разрушать свою устрашающую маску Сатаны. Но все же он отлепил брови и снял шляпу с перьями: она была ему мала и давила голову. Карлос посоветовал Эге снять также плащ и шпагу и облачиться в его пальто — ехать к Крафту в таком виде невозможно. Эга еще раз окинул долгим, выразительным взглядом свой плащ, похожий на адское пламя, и с глубоким вздохом начал расстегивать пряжку пояса. Пальто Карлоса оказалось ему слишком широко и длинно: пришлось подвернуть рукава. На голову ему Карлос надел шотландский берет. Обряженный таким образом — в красных дьявольских чулках, видных из-под пальто, и в алом жабо Карла IX, которое выпирало из воротника пальто, в старом берете на затылке, — бедный Эга походил на Сатану-изгнанника и оборванца, нашедшего приют у джентльмена, который, сжалившись над ним, снабдил его старым платьем.
Батиста проводил их со свечой до дверей, храня приличествующее случаю молчание. Эга, спускаясь, пробормотал:
— Худо, Батиста, худо…
Старый слуга лишь пожал плечами в знак того, что все в этом мире худо.
На темной улице лошади понуро мокли под дождем. Однако кучер, услыхав, что ему обещают целый соверен, прикрикнул на них, захлопал кнутом, и старая колымага рванулась с места, грохоча по мостовой и разбрызгивая лужи.