Время от времени им навстречу попадались собственные выезды и в свете уличных фонарей мелькали белые непромокаемые плащи лакеев. И тогда картина бала, в этот час достигшего своего апогея, и Маргарита — ведь она, ни о чем не подозревая, вальсирует в чьих-то объятиях и страстно ждет его появления, — и ужин после танцев, шампанское, блестящие тосты, которые он должен был произнести, — все эти утраченные радости терзали сердце несчастного Эги, срывая с его уст глухие проклятья. Карлос молча курил, вспоминая свой визит в отель «Центральный».
После Санта-Аполонии они выехали на бесконечную, продуваемую резким ветром с реки, проезжую дорогу. Карлос и Эга, забившись в углы кареты, молчали, ежась от холода, проникавшего во все щели. У Карлоса перед глазами вновь и вновь возникал белый бархатный жакет с раскинутыми, словно объятья, рукавами…
Прошло не меньше часа, прежде чем они добрались до Оливаеса; насквозь промокший кучер задергал колокольчик у ворот, и его звон гулко и тревожно разнесся по темному безмолвному селению. Залилась громким лаем собака; где-то вдали другие собаки залаяли ей в ответ; приехавшим пришлось долго дожидаться, пока наконец появился, ворча, заспанный слуга с фонарем. К дому вела аллея, обсаженная акацией; Эга сыпал проклятьями, шлепая по жидкой грязи в своих роскошных бархатных туфлях.
Крафт, удивленный столь поздним вторжением, встретил их в коридоре, облаченный в robe-de-chambre и держа под мышкой «Обозрение Старого и Нового света». Он сразу же понял, что произошла катастрофа. Молча он провел их в кабинет, где жаркое пламя камина бросало веселые отблески на обитые светлым кретоном стены. Карлос и Эга поспешили к огню.
Эга тут же начал свое повествование, которое Крафт слушал молча, не выказывая никаких чувств и не разражаясь восклицаниями; одновременно со свойственной ему методичностью он готовил три порции грога с коньяком и лимоном. Карлос грел у камина ноги; Крафт, выслушав Эгу, тоже устроился в кресле возле камина и закурил трубку.
— Ну и что же ты теперь мне посоветуешь? — закончил Эга, продолжавший стоять, скрестив руки на груди,
— Тебе не остается ничего другого, — отвечал Крафт, — как весь день завтра никуда не выходить и ждать, не пришлет ли он сам к тебе секундантов… Я уверен, что он их не пришлет… А если вы все-таки будете драться, ты должен дать ему себя ранить или убить.
— Совершенно то же самое говорил ему и я, — отозвался Карлос, пробуя грог.
Эга в изумлении посмотрел сначала на одного, потом на другого. После чего обрушил на них поток сбивчивых фраз, жалуясь, что у него нет друзей. Он в такой беде, какой еще не бывало в его жизни, и, вместо того чтобы найти в них, товарищах его детских и юношеских лет, поддержку, опору, преданность a tort et a travers[67], он брошен ими на произвол судьбы; мало того, они готовы погубить его, выставить на всеобщее посмешище… От жалости к самому себе глаза его наполнились слезами. Когда же Карлос и Крафт пытались воззвать к его благоразумию, он топал ногой и упрямо повторял — он должен вызвать и убить Коэна, отомстить за себя! Коэн нанес ему оскорбление. И другого выхода нет. Не о жене Коэна речь. А о его собственной чести. И это он должен вызвать банкира и кровью смыть оскорбление. Тот оскорбил его в присутствии других людей. Там был кто-то одетый медведем и дама в тирольском костюме… А насчет того, чтобы позволить Коэну всадить в себя пулю, то уж извините! Его жизнь поценнее, чем жизнь Коэна, этого буржуа, этого гнусного ростовщика… А он — Эга — человек науки и искусства, у него голова полна уже готовых книг и разных идей и замыслов. Он в долгу перед отечеством, перед мировой цивилизацией… Да случись это в деревне, он бы просто взял этого негодяя на мушку и убил, как бешеную собаку…
— Увы, у меня нет, у меня нет друзей! — вскричал Эга еще раз и без сил рухнул на софу.
Крафт молча потягивал коньяк.
Карлос, не выдержав, встал и заговорил на сей раз резко и сурово. Эга не имеет права сомневаться в его дружбе. Разве он, Карлос, когда-нибудь отказывал ему в помощи? Однако пора перестать ребячиться и разыгрывать мелодраму… Коэн узнал, что Эга — любовник его жены, и он вправе убить его, подать на него в суд или выгнать пинком из своего дома…
— Или, что еще хуже, — прервал его Крафт, — отослать к тебе свою жену с карточкой, где будет написано: «Возьми ее себе».
— Да, и это! — продолжал Карлос — Однако Коэн, мой милый, удовлетворяется тем, что всего лишь отказывает тебе от дома, правда, не в очень вежливой форме, но зато явно давая понять, что он не желает никакого другого, более жестокого и кровавого, удовлетворения. И проявляет таким образом похвальную сдержанность. И за это ты хочешь вызвать его на дуэль?