Слова Карлоса вновь заставили Эгу возмутиться. Он вскочил и забегал по кабинету, уже без пальто, взлохмаченный, нелепый в своем алом камзоле и бархатных заляпанных грязью туфлях на длинных и тонких, как у аиста, ногах, обтянутых красным шелковым трико. И кричал, что Карлос говорит не о том! Не о жене Коэна, не о ней речь! Речь о нем, об Эге!
Тут уж Карлос рассердился всерьез:
— Тогда почему же Коэн выставил тебя за дверь, черт побери? Перестань молоть чепуху! Мы тебе объясняем, что Коэн поступил как благоразумный человек. И очень жаль, что ты не в силах понять, что и тебе следует прислушаться к голосу разума. Ты предал своего друга… Да, да, я не оговорился. Ты много раз во всеуслышание говорил о своей дружбе с Коэном. Ты его предал и должен за это расплатиться: пожелай он тебя убить, тебе пришлось бы умереть. Но он больше ничего не желает, ты можешь возблагодарить судьбу. А если бы он захотел назвать тебя подлецом на улице при всем честном народе, тебе не оставалось бы ничего другого, как, склонив голову, признать себя таковым…
— Что же, я должен проглотить это оскорбление?
Оба друга стали внушать ему, что, очевидно, наряд Сатаны затмил в нем ясность житейской морали и что глупо ему, Эге, твердить о каком-то «оскорблении».
Эга в отчаянии вновь рухнул на софу и стиснул руками голову.
— Я уже ничего не понимаю, — заговорил он наконец. — Вероятно, вы правы. Я чувствую себя круглым идиотом… Но что же мне теперь делать?
— Вы не отослали карету? — невозмутимо осведомился Крафт.
Нет, Карлос велел распрячь лошадей и отвести их под навес.
— Превосходно! Так вот, мой дорогой Эга, прежде чем, возможно, умереть завтра, сегодня ты должен поужинать. Я как раз собирался ужинать, когда вы приехали; и на ужин по некоторым причинам, которые долго объяснять, подадут индейку в холодном виде. Найдется, я думаю, и бутылка бургонского…
И вскоре они уже сидели за столом — в уютной столовой, всегда восхищавшей Карлоса овальными гобеленами, изображавшими лесные пейзажи, грубым восточным фаянсом и оригинальным камином с двумя черными фигурами нубийцев по бокам; сделанные из хрусталя глаза нубийцев сверкали, отражая пламя. Карлос объявил, что умирает с голоду, и принялся разделывать индейку, а Крафт благоговейно откупоривал две бутылки старого шамбертена, чтобы приободрить несчастного Мефистофеля.
Но Мефистофель, угрюмый, с покрасневшими глазами, поначалу отодвинул тарелку и бокал. Затем все-таки снизошел до того, чтобы попробовать шамбертен.
— А я, — заговорил Крафт, держа в руке блюдо с закуской, — как раз перед вашим приездом читал любопытную статью об упадке протестантизма в Англии…
— А что там у тебя за закуска? — спросил Эга умирающим голосом.
— Pale de foie-gras[68].
Мефистофель с видимым отвращением положил себе трюфель.
— Очень недурен твой шамбертен! — вздохнул он.
— Пожалуйста, выпей еще и закуси как следует, — поощрял его Крафт. — Перестань себя терзать. Ты просто изголодался. И все твои бредни только оттого, что ты ослаб!
Эга признался, что и вправду чувствует упадок сил. Из-за всех этих хлопот с костюмом он не успел пообедать, а ужинать, как известно, он должен был у Коэнов… Он здорово проголодался! Превосходная foie-gras[69].
И Эга набросился на еду: положил себе несколько кусков индюшатины, огромную порцию оксфордского языка, дважды отведал йоркширского окорока и попробовал все прочие отменные английские закуски, которые всегда водились в доме Крафта. И почти в одиночку осушил целую бутылку шамбертена.
Лакей вышел готовить кофе, а друзья стали строить всевозможные предположения: как поведет себя Коэн с женой? Как он поступит? Быть может, все ей простит? Эга утверждал, что этого он не сделает: он злопамятен и никогда ей ничего не забудет. В монастырь он ее не упрячет, поскольку она еврейка…
— Он может ее убить, — хладнокровно предположил Крафт.
Эга, с блестящими от выпитого бургонского глазами, трагическим тоном объявил, что тогда он удалится в монастырь. Друзья в ответ стали безжалостно над ним подшучивать. В какой же это монастырь он удалится? Ни один из монастырей ему не подойдет! Для доминиканцев он слишком худ, для траппистов слишком женолюбив, для иезуитов слишком болтлив, а для бенедиктинцев слишком невежествен… Тогда уж придется основать для него особый монашеский орден. Крафт предложил название для будущего ордена — «Святая чушь»!
— У вас нет сердца! — воскликнул Эга, вновь наполняя доверху бокал. — Вы не знаете, как я обожаю эту женщину!