И он пустился описывать свою страсть к Ракели. Несомненно, он переживал сейчас прекраснейшие минуты этой страсти, поскольку мог наконец поведать о восхитительных достоинствах своей возлюбленной, упиваясь этой тщеславной исповедью. Он начал с их встречи в Фосе, а Крафт, внимая Эге с усердием неофита, встал, чтобы откупорить шампанское. Затем Эга рассказал об их прогулках по Кантарейре; о пылких и невинных посланиях, заложенных между страницами книг, которые он приносил ей для чтения, — в своих посланиях она подписывалась «Пармская фиалка»; о первом поцелуе, самом сладостном, похищенном в тот краткий миг, когда муж поднялся наверх за какими-то особыми сигарами для Эги; об их рандеву в Порто, на кладбище «Отдохновение», жарких пожатьях рук под сенью кипарисов и надеждах принадлежать друг другу, которые они не уставали обсуждать среди мрачных надгробных плит…
— Весьма любопытно! — заметил Крафт.
Но тут Эга вынужден был замолчать: слуга принес кофе. Пока разливали кофе и Крафт вышел за сигарами, Эга прикончил шампанское; он был бледен, и черты его лица заострились.
Слуга удалился, задернув гобеленовую портьеру; и Эга, поставив подле себя рюмку с коньяком, продолжал свою исповедь; он поведал о своем возвращении в Лиссабон, на «Виллу Бальзак»; там, в этом любовном гнездышке, они проводили сладостные утра…
Здесь его речь прервалась: он обвел столовую мутным взглядом и на миг обхватил голову руками. Потом стал перечислять любовные прозвища, которые она ему давала, вспомнил о каком-то покрывале из тяжелого шелка, в котором она сверкала подобно драгоценному камню… Две крупные слезы выкатились у него из глаз, и он поклялся, что умрет от горя!.. И тут же вдруг завопил:
— Если бы вы знали, какое это чудо — тело женщины! О, мои милые, какое чудо… Вообразите себе грудь…
— Не продолжай, — остановил его Карлос. — Ты слишком много выпил, несчастный!
Эга встал, держась за край стола и пошатываясь.
Он — пьян! Он? Еще что! Такого с ним не бывает, он еще сроду не был пьян. Бывало, он пил что только под руку попадется, вплоть до скипидарного раствора, И никогда! Ничего!
— Вот, смотри, я выпью всю эту бутылку, и ты увидишь… И ничуть не опьянею, даже не почувствую. И мы пофилософствуем… Хочешь, я тебе скажу, что я думаю о Дарвине? Он — осел… Вот так. Дай сюда бутылку.
Но Крафт отнял у него бутылку; Эга, сильно побледневший, воззрился на него, потом закричал:
— Дай мне бутылку… дай мне бутылку, или я всажу тебе пулю прямо в сердце… Нет, пули ты не стоишь. Я влеплю тебе пощечину!
Внезапно веки у него сомкнулись, он упал на стул, а со стула — на пол, словно тюк с тряпьем.
— С небес на землю! — невозмутимо произнес Крафт.
Он позвонил в колокольчик; явился слуга, они втроем подняли Эгу. Пока они отводили его в комнату для гостей и освобождали от одеяния Сатаны, Эга не переставая всхлипывал и покрывал слюнявыми поцелуями руки Карлоса, бормоча:
— Ракелочка! Ракелочка, Ракакелочка моя! Любишь ли ты своего звереныша?
Когда Карлос в той же карете возвращался в Лиссабон, дождь уже перестал; ветер очистил небо, и на нем занималась заря.
Наутро, в десять часов, Карлос вновь появился в Оливаесе. Крафт еще не вставал, и Карлос поднялся в комнату к Эге. Окна у него были открыты, и солнечные лучи золотили постель. Эга храпел посреди этого облитого золотом ложа; он лежал на боку, подтянув к животу колени и уткнувшись носом в подушку.
Карлос потряс его; бедный Эга открыл печальный глаз и резко приподнялся на локте: не узнавая комнаты, он с ужасом разглядывал зеленые узорчатые шторы и портрет дамы в пудреном парике, улыбавшейся ему из позолоченной рамы. Наконец, видимо, он вспомнил обо всем, что случилось вчера, — и еще глубже зарылся в постель, натянув одеяло до подбородка; и на его позеленевшем, постаревшем лице выразилось безутешное отчаяние оттого, что нельзя остаться здесь, на этих мягких подушках, в уютном покое деревенского дома, а надо возвращаться в Лиссабон навстречу всем горьким превратностям судьбы.
— На улице холодно? — тоскливо прошептал Эга.
— Нет, погода отличная. Да вставай же скорей! Если кто-нибудь придет к тебе от Коэна, он может подумать, что ты сбежал…
Эга вскочил с кровати и, взлохмаченный, растерянный, с голыми ногами, натыкаясь на мебель, искал свою одежду. Отыскался лишь камзол Сатаны. Кликнули слугу, и тот принес Эге брюки Крафта. Эга поспешно натянул их; и, не умывшись, небритый, подняв воротник пальто и нахлобучив на голову шотландский берет, он трагическим тоном произнес: