— Ты хочешь сказать, что общество меня осудило, не правда ли, Дамазо? — пробормотал Эга; кутаясь в старый ulster, он сидел в кабинете Карлоса, съежившись в кресле, и слушал Дамазо; вид у Эги был усталый и больной.
Дамазо признался, что да, общество осудило Эгу.
А, Эга это предвидел! В Лиссабоне его невзлюбили. Ему не могли простить его роскошной шубы. И его саркастического остроумия. И слишком многим пришелся не по душе его обжигающий, словно раскаленное железо, талант; они завидовали тому, что мать его богата и он не ищет ничьего покровительства.
В субботу Карлос, отобедав (и превосходно!) у графа и графини Гувариньо, пересказал Эге свой разговор с графиней. Она весьма свободно, по-мужски, обсуждала с ним всю эту историю. Графиня поведала ему, что испытывает большое огорчение, и не только из-за бедной Ракели, с которой она была дружна, но и потому, что жалеет Эгу: она так им восхищается и вдруг столь блестящий, столь одаренный человек оказался замешанным в грязную историю! Коэн всем рассказал (и графу тоже), что он пригрозил дать Эге пинка за непристойное письмо к его жене. И те, кто, подобно графу, не были ни о чем осведомлены, поверили ему, придя в ужас от безнравственности Эги; те же, кто знал и целых полгода посмеивался за спиной Коэна над его слепотой, тоже делали вид, что верят, и сжимали кулаки в показном негодовании. Эга единодушно осужден всеми. И «весь» Лиссабон, обитающий между Клубом и Гаванским Домом, развлекается тем, что «хоронит» Эгу.
Эга и впрямь ощущал себя «похороненным». Он признался Карлосу, что решил уехать к матери, в ее поместье, и прожить там по крайней мере год, чтобы завершить «Мемуары Атома» и явиться в Лиссабон, когда его книга увидит свет; он вернется в столицу победителем, восторжествовав над всеми этими ничтожествами. Карлос не стал подвергать сомнению его радужные надежды.
Но когда Эга перед отъездом начал приводить в порядок свои денежные дела и занялся ликвидацией дома, он обнаружил, что его положение весьма плачевно. Он был должен всем — от обойщика до булочника; кроме того, у него еще оставались неоплаченными три векселя; эти долги, в случае если он их не возместит, повиснут на нем, словно спущенные с цепи собаки, добавят пищи для сплетен и к клейму изгнанного пинками любовника присоединят еще клеймо мошенника, преследуемого кредиторами! Единственное, что он мог сделать, — это снова прибегнуть к помощи Карлоса. И Карлос, чтобы все уладить, ссудил Эгу двумя тысячами эскудо.
Эга отпустил слуг, которых держал на «Вилле Бальзак», но и тут не обошлось без происшествий. Через несколько дней в «Букетик» явилась мамаша пажа, весьма наглая особа, и учинила скандал, крича, что ее сын исчез! Так оно и было: пресловутый юнец, соблазненный кухаркой, затерялся вместе с ней в Мавританском квартале, надеясь стать знаменитым певцом фадо.
Но Эга решительно отверг все притязания матроны. Почему, черт побери, он должен отвечать за все эти мерзости?
Однако она натравила на Эгу своего сожителя — полицейского. И страж порядка дал Эге понять, что, если понадобится, он как блюститель нравов подтвердит, что на «Вилле Бальзак» имели место «вещи, противные природе», и что паж прислуживал барину не только за столом… Полумертвый от отвращения, Эга сдался и откупился от вымогательницы, вручив полицейскому пять соверенов. В тот же вечер, пасмурный и дождливый, Карлос и Крафт проводили его до Санта-Аполонии, и Эга на прощанье подвел печальный итог своей романтической любви:
— Я чувствую себя, словно моя душа провалилась в отхожее место. Мне нужно омыться изнутри.
Афонсо да Майа, узнав о постигшей Эгу беде, о грустью произнес:
— Да, дебют не из удачных, сынок, не сбылись его надежды!
Вернувшись после проводов Эги, Карлос вспомнил слова деда и сказал, обращаясь к самому себе: «Надежды не сбылись!». Не сбылись не только надежды Эги, но и его собственные. И, быть может, именно поэтому слова деда звучали так грустно. Надежды не сбылись! Прошло полгода со дня приезда Эги из Селорико, когда он появился в Лиссабоне, облаченный в свою знаменитую шубу, собираясь потрясти столицу «Мемуарами Атома», направлять ее вкусы с помощью журнала, который он задумал издавать, желая стать для нее светочем идей, силой разума и не знаю чем еще… И вот сегодня, опозоренный, кругом в долгах, он возвращается в Селорико. Надежды не сбылись! Но ведь и он, Карлос, тоже приплыл в Лиссабон, обуреваемый грандиозными замыслами и жаждой трудиться, вооруженный всем, что было необходимо для его поприща; он привез с собой оборудование для врачебного кабинета и лаборатории, начатую книгу и многое другое… И что он сделал с тех пор? Написал две журнальные статьи, дюжину рецептов и вымученную главу «Медицина у древних греков». Надежды не сбылись!