— Ну что ж, прекрасно… Завтра ночью, в Сантарене…
В ту же минуту вокруг послышались какие-то иронические восклицания: одна-единственная лошадь, проскакав круг мирным галопом, не спеша прошла финиш, словно наездник совершал воскресную прогулку по Кампо-Гранде. Публика не могла уразуметь, что это за странные скачки, в которых участвует одна-единственная лошадь, но тут в сиянии лучей спускавшегося над рекой солнца вдруг показалась несчастная белая кляча: она резко и коротко дышала и шла из последних сил, нещадно погоняемая жокеем, одетым в красно-черные цвета. Когда наконец она достигла финиша, пришедший раньше наездник успел отдать лошадь груму и вернуться пешком к финишному столбу, где и стоял, опершись о веревку, и беседовал с приятелями.
Зрители при виде запоздавшей клячи так и покатились со смеху. И это скачки на Королевский приз!
После этих позорных скачек состоялась еще одна — на Утешительный приз, но публика уже утратила всякий интерес к лошадям. Очарованные тихой и сияющей красотой вечера, многие дамы, последовав примеру виконтессы де Алвин, спустились на поле, устав от долгого сидения на трибуне. Появились еще стулья; и повсюду на примятой траве расположились группы, оживляемые светлым платьем или ярким пером на шляпе; и словно в гостиной раскуривались папиросы и завязывались беседы. В кружке доны Марии и виконтессы де Алвин замышлялся грандиозный пикник в Келуше. Аленкар и Гувариньо обсуждали реформу школьного образования. Подавляя всех своей массивностью, баронесса фон Грабен, окруженная дипломатами и юнцами с биноклями на шее, чревовещала о Доде, которого она находила tres agreable[91]. И к тому времени, когда Карлос покидал ипподром, скачки были забыты и все наслаждались этим soiree на чистом воздухе, где слышался негромкий говор, шуршанье вееров и отдаленные звуки штраусовского вальса.
Карлос после долгих поисков Крафта нашел его в буфете в обществе Дарка и других — они продолжали пить шампанское.
— Я должен вернуться в Лиссабон, — сказал Карлос Крафту, — и поеду в фаэтоне. Прости, что вынужден так нелюбезно тебя оставить. Как освободишься, приезжай в «Букетик».
— Я отвезу его, — закричал Варгас; галстук у него съехал на сторону. — Я отвезу его в коляске. Я о нем позабочусь… Крафта я беру на себя… Дать расписку? Здоровье Крафта, этот англичанин мне по вкусу… Урра!
— Урра! Гип, гип, урра!
Вскоре, гоня во весь опор, Карлос выехал на Шиадо и свернул на улицу Святого Франциска. Он ехал в странном и сладостном смятении, уверенный, что она теперь одна в доме Кружеса. Взгляд, который она бросила ему из кареты в их последнюю встречу, звал его; бурное пробуждение неясных надежд возносило душу к небесам.
Когда он подъехал к дому, чья-то рука не спеша задернула шторы на одном из окон. Тихая улица уже погружалась в сумерки. Бросив кучеру поводья, Карлос пересек патио. Он ни разу не был у Кружеса и никогда не поднимался по этой лестнице; она показалась ему отвратительной: не устланная ковром, с голыми, грязными стенами, белевшими в сгущавшейся темноте. Так вот где она живет. Он с благоговением остановился у трех окрашенных синей краской дверей: средняя была наглухо закрыта и подперта соломенной скамейкой. У правой двери висел колокольчик с большим шаром на конце веревки. За дверьми не слышалось ни малейшего шороха: эта тяжелая тишина и медленно задернутые шторы словно окружали обитателей квартиры атмосферой одиночества и недоступности. Карлоса охватило отчаяние. Что, если теперь, в отсутствие мужа, она станет вести жизнь замкнутую и уединенную? И он больше не сможет увидеть ее и посмотреть ей в глаза?
В растерянности он поднялся на этаж выше, к Кружесу. Он даже не знал, как он объяснит ему свой неожиданный и неуместный визит… И почувствовал облегчение, когда вышла служанка и сказала, что молодого сеньора нет дома.
Выйдя на улицу, Карлос сам взял поводья и не торопясь направил фаэтон к Библиотечной площади. Затем, шагом, вернулся вновь к дому Кружеса. За белой шторой теперь виднелся слабый свет. Карлос остановился и долго созерцал его, словно свет звезды.