— Bonjour, mademoiselle, — тихонько проговорил Карлос, желая завоевать расположение собачки.
Собачка тут же вскочила и, навострив уши, уставилась на незнакомца сквозь нависшую над мордой шерсть своими агатовыми глазками, изучая его с почти человеческой подозрительностью. Карлос замер, испугавшись, что она сейчас залает. Но собачка, вдруг воспылав к нему любовью, лениво растянулась на стуле брюшком вверх, предлагая Карлосу погладить ее. Карлос стал чесать и гладить ей брюшко и внезапно услыхал легкие шаги по ковру. Он оглянулся — перед ним стояла. Мария Эдуарда.
Он ждал ее, но все равно ее появление потрясло его, и он низко склонился перед ней не только в знак почтения, но и чтобы скрыть бросившуюся ему в лицо кровь. Она, в простом облегающем платье из черной саржи с английским воротничком и приколотой на груди розой с двумя зелеными листьями, села возле овального стола, складывая кружевной платочек. Повинуясь ее приглашению, Карлос в замешательстве присел на край софы. После минутного молчания, преисполненного для Карлоса глубины и торжественности, Мария Эдуарда заговорила — и ее мелодичный голос золотой россыпью зазвучал в ушах Карлоса.
Не в силах победить овладевшее им смятение, Карлос с трудом улавливал смысл ее слов: она благодарила его за заботы о Розе, а он смотрел на нее и с каждым мгновением открывал в ней новое очарование, новые приметы ее совершенства. Ее волосы не были белокурыми, как это привиделось ему издали на солнечном свету; в них сочетались два оттенка: светло— и темно-каштановый; они были густы и слегка вились надо лбом. Темные глаза смотрели серьезно, но при этом в их глубине он различал плохо спрятанную нежность. Разговаривая, она временами по привычке складывала ладони на коленях, и Карлосу казалось, что сквозь узкие саржевые рукава с белыми манжетами он ощущает всю прелесть, белизну, мягкость и теплоту ее рук.
Мария Эдуарда замолчала, и Карлос вынужден был заговорить, чувствуя, как кровь снова прилила к его лицу. И хотя он уже знал от Домингоса, что больна гувернантка, он не нашел ничего лучшего чем спросить:
— Но сейчас больна не ваша дочка, сеньора?
— О, слава богу, нет!
И Мария Эдуарда рассказала ему все то, что он ранее слышал от Домингоса: вот уже два дня, как англичанка нездорова, ей трудно дышать, у нее кашель и озноб…
— Мы вначале предполагали, что это легкая простуда, но вчера ей стало хуже, и я прошу вас поскорее ее осмотреть…
Она встала и дернула за длинный шнур колокольчик, висевший у рояля. Из ее высокой прически сзади выбивались золотые тонкие завитки, подчеркивая молочную белизну ее шеи. В этой заурядной гостиной, с обитой репсом мебелью и грязным оштукатуренным потолком, Мария Эдуарда выглядела еще более ослепительной, величественной и неприступной; и Карлос подумал, что не осмелится здесь глядеть на нее с тем нескрываемым обонянием, как при их встречах на улице.
— Какая у вас очаровательная собачка, сеньора! — произнес он с улыбкой, видя, что Мария Эдуарда вновь села на свое место; в эту банальную фразу он постарался вложить всю свою нежность.
Она тоже улыбнулась, отчего у нее на подбородке появилась ямочка, придававшая ее строгим чертам прелестную живость. И, захлопав в ладоши, она воззвала к собачке за ширму:
— Ниниш! Тебе расточают комплименты; вырази же благодарность!
Ниниш вылезла, зевая. Карлос нашел весьма милой ее кличку Ниниш. Забавно, что у него была итальянская борзая, которую тоже звали Ниниш…
Вошла горничная — та самая худая и веснушчатая девица с дерзким взглядом, которую он видел в отеле «Центральный».
— Мелани проведет вас к мисс Саре, — сказала Мария Эдуарда. — Я не пойду с вами: мисс Сара очень застенчива и вечно боится, как бы не причинить беспокойства, в моем присутствии она станет уверять вас, что здорова и лечить ее не надо…
— Понимаю, понимаю, — пробормотал Карлос, улыбаясь и по-прежнему пребывая в состоянии блаженного восторга.
И ему почудилось, что в глубине ее взора блеснуло что-то горячее и нежное.
Со шляпой в руке Карлос шел за горничной по коридору, удивляясь приметам домашней жизни и чувствуя радость причастности к ней. Сквозь полуоткрытую дверь ванной комнаты он смог разглядеть край ванны и висевшие рядом с ней длинные турецкие банные халаты. В другой комнате на столе выстроились в ряд, вероятно, недавно вынутые из ящика, бутылки с минеральной водой «Saint-Galmier» и «Vals». И во всех этих немудреных, будничных подробностях Карлос видел привычку к жизни утонченной и роскошной.