Мелани отдернула льняную портьеру и ввела его в светлую, чистую комнату; бедная мисс Сара сидела на своей узкой железной кроватке, одетая так, словно она собралась на воскресную службу в приходскую церковь: на шее у нее красовался синий бант, а ее волосы были гладко-прегладко уложены с помощью щетки. На столике у изголовья аккуратной стопкой лежали английские журналы и стоял стакан с двумя великолепными розами; и вся комната сияла строгим порядком и чистотой, начиная с покрытого кружевной накидкой комода, с портретами членов английской королевской фамилии, и кончая туфельками и ботинками, начищенными до блеска и расставленными по ранжиру на сосновой полке.
Не успел Карлос присесть, как мисс Сара сразу же, краснея и заходясь кашлем, объявила ему, что она совсем здорова. Это все сеньора — она так добра и заботлива — заставила ее лечь в постель. А ей невыносимо пребывать в праздности, без дела, и именно теперь, когда мадам совсем одна в этом доме, где нет даже сада. Девочке негде играть и не с кем пойти на прогулку… И мадам вынуждена жить, как в тюрьме…
Карлос утешал ее, щупая пульс. Но когда он захотел ее прослушать, бедная мисс вся залилась краской и, плотней запахивая на груди платье, все допытывалась, неужели это решительно необходимо… Да, разумеется, необходимо… Правое легкое оказалось отчасти затронутым, и, прослушивая ее, он задал ей несколько вопросов о ее семье. Она рассказала, что родилась в Йорке, в семье священника; у нее четырнадцать братьев; все они потом переселились в Новую Зеландию, и все как на подбор отличаются отменным здоровьем. Она из всех детей вышла самая хилая, и отец, видя, что она в семнадцать лет весит всего сто двадцать фунтов, стал обучать ее латыни, решив определить в гувернантки.
Но все же, продолжал расспрашивать Карлос, не было ли у кого-нибудь в их семье слабых легких? Мисс Сара улыбнулась. О нет! Ее мать еще жива. А отец дожил до глубокой старости и умер оттого, что его зашибла копытом лошадь.
Карлос встал и, уже взявшись за шляпу, задумался, глядя на гувернантку. Та, сама не зная отчего, погрустнела, и ее маленькие глазки наполнились влагой. Услышав же, что ей нужно всячески беречься и по крайней мере недели две не выходить из комнаты, мисс Сара опечалилась еще пуще, и две робкие слезинки скатились с ее ресниц. Карлос отечески погладил ее по руке.
— Oh! Thank you, sir![92] — вконец растроганная, прошептала она.
В гостиной Карлос застал Марию Эдуарду за составлением букетов; возле нее стояла большая корзина, полная цветов, а на коленях лежала целая охапка гвоздик. Сноп солнечных лучей, протянувшись по ковру, замер у ее ног; и шерстка Ниниш, примостившейся рядом, засверкала, словно сотканная из серебряных нитей. На улице, под окнами, в ликовании чудесного солнечного утра шарманка наигрывала вальс из «Мадам Анго». Наверху снова началась детская беготня.
— Ну как? — воскликнула Мария Эдуарда, оборачиваясь к Карлосу; ее рука с гвоздиками замерла в ожидании.
Карлос успокоил ее. У бедной мисс Сары легкий бронхит и небольшая лихорадка. Во всяком случае, ей следует поберечься и не выходить…
— Вы правы! И, верно, ей нужно лекарство, не правда ли?
Она сбросила оставшиеся гвоздики с колен в корзину, встала и подошла к маленькому секретеру черного дерева, стоявшему в простенке между окон. Открыв его, Мария Эдуарда достала бумагу для рецепта, приготовила новое перо. Ее хлопоты волновали Карлоса: как будто ее нежные пальцы, касаясь всех этих предметов, касались его самого…
— О, сеньора! — бормотал он. — Мне достаточно карандаша…
Он присел за секретер, и его взгляд с умиленным любопытством переходил с вещицы па вещицу; ведь ее руки каждодневно дотрагивались до любой из них — вот гагатовая печать на старой расчетной книге, ножик из слоновой кости с серебряной монограммой, вазочка из саксонского фарфора с марками — и все разложено с четкой аккуратностью, столь гармонирующей с ее чистым профилем. Шарманка на улице смолкла, дети наверху угомонились. И, выписывая рецепт, Карлос слышал ее легкие шаги: Мария Эдуарда расставляла в гостиной вазы с цветами…
— Какие у вас прекрасные цветы, сеньора! — воскликнул Карлос, обернувшись к ней, в то время как его рука не спеша дописывала рецепт.