В комнате гувернантки Мария Эдуарда присаживалась в ногах ее постели; а бедная мисс Сара, все еще заходясь в кашле, смущенная, ежеминутно поправляла на груди шелковый платок, уверяя их, что она вполне здорова. Карлос шутливо уговаривал англичанку, что в такую отвратительную погоду просто счастье находиться в постели, когда о ней все так заботятся, а ей остается почитывать сентиментальные романы да соблюдать вкусную португальскую диету. Мисс Сара устремляла благодарный взор на мадам и вздыхала. Потом шептала:
— Oh, yes, I am very comfortable![95]
И слезы выступали у нее на глазах.
После визита к больной в первые дни, вернувшись в гостиную, Мария Эдуарда садилась в свое красное кресло и, беседуя с Карлосом, бралась за вышиванье, словно в присутствии старого друга. Как он был счастлив, увидев, что она разворачивает свою работу! Она вышивала по канве фазана со сверкающими перьями; но пока еще была вышита только ветка яблони, на которой будет сидеть фазан, зеленая весенняя ветка, усеянная белыми цветами, как во фруктовом саду где-нибудь в Нормандии.
Карлос занимал возле секретера черного дерева самое старое и самое покойное кресло, тоже обитое красным репсом; пружины его, когда в него опускались, тихонько скрипели. Между их креслами стоял столик для шитья с иллюстрированными и модными журналами; иногда, когда их беседа прерывалась, он перелистывал какой-нибудь из них, а прекрасные руки Марии, блестя кольцами, протягивали шерстяные нити. Возле ее ног дремала Ниниш, время от времени следя за ними сквозь завитки па мордочке своими темными, преданными глазками. И в сумрачные дождливые дни, когда на улице выл ветер и дробно стучали дождевые капли, в этом уголке у окна, где лениво ложился по канве стежок за стежком и велась неторопливая дружеская беседа, царили все возраставшие с каждым днем нежность и сердечное согласие.
Но в своих разговорах они избегали даже намека на то, что происходило в их душах. Они говорили о Париже и его очаровании, о Лондоне, где она провела четыре мрачных зимних месяца, об Италии, которую мечтала увидеть, о книгах, об искусстве. Она любила романы Диккенса, меньше ей нравился Фелье, у которого, по ее мнению, все покрыто слоем пудры, даже сердечные раны. Хотя воспитывалась Мария Эдуарда в одном из орлеанских монастырей с весьма строгими правилами, она читала Мишле и Ренана. Не будучи ревностной католичкой, она любила в церковных обрядах их красоту и театральную пышность, музыку, пламя свечей; во Франции ее приводили в восторг празднества в честь девы Марии среди обилия весенних майских цветов. Мысли ее были чисты и здравы, в душе жила доброта и жалость к страждущим и слабым. Она сочувствовала Республике, полагая, что при этом образе правления о бедных будут проявлять больше заботы. Карлос, смеясь, называл ее социалисткой.
— Социалистка, легитимистка, орлеанистка, — отвечала она, — не все ли равно, лишь бы не было голодных!
Но разве это возможно? Даже Иисус, творивший чудеса, говорил, что бедность неизбывна…
— Иисус жил давно; он не мог всего предвидеть… Теперь многое стало известным и все знают гораздо больше, чем в те, древние, времена. И необходимо создать новое общество, и поскорее, где не было бы нищеты, В Лондоне, зимой, в снегопад, у дверей замерзают голодные дети… Это ужасно! И в Париже! На Бульварах, разумеется, другая жизнь, но и в Париже столько бедных и нуждающихся!
Прекрасные глаза Марии Эдуарды наполнялись слезами. В каждом ее слове Карлос ощущал все ее душевные достоинства: так в одном дуновении ветерка можно уловить все садовые ароматы.
Карлос был счастлив, когда Мария приобщила его к своим добрым делам, обратившись к нему с просьбой посетить сестру ее белошвейки, страдавшую ревматизмом, и осмотреть чахоточного сына старухи, встреченной им в первый его визит на лестничной площадке. Карлос исполнил ее поручения со рвением поистине религиозным. Своим неизменным состраданием к ближнему она напоминала ему деда. Как и для Афонсо, для нее было нестерпимо видеть муки животных. Однажды он застал ее негодующей и жаждущей мести: на Пальмовой площади в лавках она видела птиц и кроликов, связанных и набитых в корзины, где они не могли пошевелиться и страдали от голода. Карлос поделился сим священным негодованием в «Букетике», сурово пеняя маркизу, что, будучи членом Общества защиты животных, он не предпринимает необходимых мер. Маркиз, тоже вознегодовав, обрушился на людское беззаконие, при котором существуют тюрьмы и африканские невольники… И Карлос с волнением задумался о том, сколь велико и могущественно благотворное влияние пусть далекого от всего но доброго и справедливого сердца.