Она изумленно и с возмущением взглянула на Романа, но сказала:
— Хорошо, пусть войдет!
И Дамазо ворвался в гостиную, еще в черной паре, но уже с цветком в петлице, толстенький, улыбающийся, развязный, со шляпой в руке, обремененный каким-то большим свертком в коричневой бумаге… Увидев Карлоса, непринужденно расположившегося в кресле с собачкой на коленях, Дамазо прямо остолбенел: глаза у него выкатились из орбит, отчего его лицо приняло вовсе идиотское выражение. Наконец, освободившись от шляпы и свертка, он как-то вскользь поздоровался с Марией Эдуардой и сразу же, раскрыв объятия Карлосу, громогласно излил на него всю свою оторопь:
— Ты здесь?! Здесь? Вот это сюрприз! Кто бы мог подумать!.. Стоило мне уехать…
Мария Эдуарда, обеспокоенная его воплями, поспешила пригласить его сесть и, оторвавшись на секунду от вышиванья, спросила, как он доехал.
— Отлично, сеньора… Разумеется, немного устал с дороги… Я ведь прямехонько из Пенафьеля… Как вы видите, — тут он показал на свое траурное облачение, — мне пришлось отправиться туда в связи с печальным событием.
Мария Эдуарда холодно пробормотала что-то сочувственное. Дамазо тупо уставился на ковер. Из провинции он вернулся еще более краснощеким и полнокровным, а без бороды (которую он отпустил несколько месяцев назад и теперь сбрил) лицо его сделалось еще шарообразнее и лоснилось жиром. Черные кашемировые панталоны готовы были лопнуть на раздобревших ляжках.
— И долго ли, — спросила Мария Эдуарда, — вы теперь пробудете в Лиссабоне?
Дамазо пододвинул свой стул поближе к ней и ответил, улыбаясь:
— Теперь, дорогая сеньора, никто и ничто не оторвет меня от Лиссабона! Пусть хоть умрут… Нет, боже упаси! Я всегда в большом горе, когда кто-нибудь из моих родных умирает. Я хотел сказать, что теперь нелегко будет заставить меня уехать отсюда!
Карлос невозмутимо продолжал гладить шерстку Ниниш.
Все трое молчали. Мария Эдуарда снова взялась за вышиванье. Дамазо сидел с застывшей улыбкой, потом откашлялся, потом покрутил усы и наконец протянул руку, чтобы тоже погладить Ниниш. Но собачка, до того следившая за ним настороженным глазом, вскочила и залилась яростным лаем.
— C'est moi, Niniche! — уговаривал ее Дамазо, поспешно отодвинувшись. — C'est moi, ami… Alors, Niniche…[97]
Тут собачка залаяла еще пуще, пока Мария Эдуарда не вмешалась и не велела ей замолчать. Улегшись снова на коленях Карлоса, Ниниш продолжала следить за Дамазо, злобно ворча.
— Она меня не узнала, — произнес Дамазо озадаченно, — надо же!
— Превосходно она вас узнала, — возразила Мария Эдуарда без тени улыбки. — Не знаю, что сеньор Дамазо ей сделал, но она почему-то питает к нему ненависть. И всегда вот так скандально себя с ним ведет.
Дамазо, побагровев, пролепетал:
— Что вы, дорогая сеньора! Что я мог ей сделать? Я всегда к ней с лаской, с одной лишь лаской…
И, не в силах скрыть свою досаду, он с горькой иронией заговорил о новых привязанностях мадемуазель Ниниш. Она теперь в объятиях другого, а он отринут, он — старый друг…
Карлос рассмеялся:
— Ох, Дамазо, ну что ты укоряешь ее в неблагодарности… Ведь сеньора дона Мария Эдуарда сказала, что собачка всегда тебя не выносила…
— Всегда! — воскликнула Мария.
Дамазо, побледнев, выдавил из себя улыбку. Потом вытащил платок с траурной каймой, вытер губы, потную шею и напомнил Марии Эдуарде, что она обманула его, так и не появившись на скачках… А он весь день ее ждал…
— Это был канун отъезда… — отвечала она.
— Да, я знаю, ваш супруг… Ну и что слышно о сеньоре Кастро Гомесе? Вы уже имеете от него известия?
— Нет, — отозвалась она, не поднимая глаз от вышиванья.
Дамазо продолжал отдавать долг вежливости. Осведомился о мадемуазель Розе. Затем о Крикри. Ни в коем случае нельзя было забыть Крикри.
— Должен вам сказать, сеньора, — в новом приступе болтливости затрещал Дамазо, — вы много потеряли: скачки были великолепны… Мы ведь с тобой тоже с тех лор не виделись, Карлос. Ах да, мы встретились на вокзале… Не правда ли, скачки были шикарные? Уж поверьте, дорогая сеньора, такого прекрасного ипподрома за границей нет нигде. Какой вид на гавань, прелесть… Можно любоваться на заходящие в гавань корабли… Разве не так, Карлос?
— Да, — отвечал Карлос с улыбкой, — там нет только самого ипподрома… И нет скаковых лошадей. И нет наездников… И нет тотализатора… И нет публики…
Мария Эдуарда смеялась от души.
— Но что же тогда есть?
— Можно любоваться на заходящие в гавань корабли, дорогая сеньора…
Дамазо протестовал, и даже уши у него горели от возмущения. К чему так зло высмеивать… Вот уж неправда! Скачки были что надо. Не хуже, чем за границей, все как положено.