— Даже при взвешивании жокеев, — добавил он вполне серьезно, — все измеряется по английской системе.
И он снова повторил, что скачки были шикарные. Не зная, что еще сказать о скачках, Дамазо принялся рассказывать о Пенафьеле, где все время лили дожди и он волей-неволей сидел как дурак дома и читал…
— Такая тоска! Если бы хоть были женщины — провести время в приятной беседе… А то сплошь страшилища. А крестьянок, что ходят босиком, я не любитель… Есть любители… Но я, поверьте, дорогая сеньора, я — не любитель…
Карлос покраснел; Мария Эдуарда, казалось, не слыхала слов Дамазо: она прилежно считала стежки на своем вышиванье.
Внезапно Дамазо вспомнил, что он привез для сеньоры маленький подарок. О, только пусть она не думает, что это какая-нибудь ценность. По правде говоря, это скорее подарок для мадемуазель Розы.
— Ну, не буду загадывать загадки, хотите знать, что это? Вот в этом сверточке из коричневой бумаги… Шесть коробочек с меренгами из Авейро. Эти сласти повсюду известны, даже за границей… Но из Авейро считаются самые шикарные… Спросите у Карлоса. Не правда ли, Карлос, эти сласти знамениты даже за границей?
— Да, разумеется, — пробормотал Карлос, — разумеется…
Он опустил Ниниш на пол, встал и взялся за шляпу.
— Вы уже уходите?.. — улыбнулась предназначенной ему одному улыбкой Мария Эдуарда. — Тогда до завтра!
И она обернулась к Дамазо, ожидая, что он тоже встанет и уйдет. Но Дамазо продолжал сидеть, покачивая ногой, всем своим вызывающим видом давая понять, что уходить не собирается. Карлос протянул ему два пальца.
— Au revoir, — сказал Дамазо. — Приветствуй всех в «Букетике», я у вас появлюсь!..
Карлос, взбешенный, спустился по лестнице.
Этот болван остался там сидеть, насильно навязывая ей свое общество, тупой болван, не замечающий ни ее досады, ни ее замораживающей холодности! И для чего он остался? Какие еще грубые банальности он намерен выпаливать на своем полужаргоне, развязно качая ногой? И вдруг Карлос вспомнил, что Дамазо говорил ему в тот вечер, когда Эга пригласил всех на ужин в отель «Центральный»; тогда, у входа в отель, Дамазо болтал ему о своих видах на Марию Эдуарду и о своей методе обращения с женщинами, «которая зиждется на внезапном нападении». А ну как распаленный похотью идиот осмелится оскорбить ее? Опасение, разумеется, совершенно вздорное, но все же Карлос задержался в патио, прислушиваясь к тому, что делается наверху, и горя желанием дождаться Дамазо здесь и запретить ему отныне вход в этот дом, а если тот станет колебаться хоть секунду, он, Карлос, размозжит ему череп…
Но, услыхав, что наверху открылась дверь, Карлос поспешно вышел, не желая быть уличенным в шпионстве. Экипаж Дамазо ждал у подъезда. Карлоса терзало жгучее желание знать, долго ли еще пробудет Дамазо у Марии Эдуарды. Он быстро вошел в Клуб и приник к окну; в ту же минуту он увидел, как Дамазо, покинув дом Марии Эдуарды, садится в экипаж, что есть силы хлопнув дверцей. Выглядел он весьма обескураженным, и Карлос даже ощутил в себе жалость к этому смешному кривляке.
Вечером того же дня, когда Карлос, расположившись в кресле у себя в комнате, курил и перечитывал полученное утром письмо Эги, появился Дамазо. И, не снимая шляпы, воскликнул, едва ступив на порог, с тем же неподдельным изумлением, что и утром:
— Нет, ты мне скажи! Какого черта ты торчал сегодня у бразильянки? Как ты с ней познакомился? И что все это значит?
Не поворачивая к нему головы, откинутой на спинку кресла, и сложив на коленях руки поверх письма Эги, Карлос, будучи в превосходном расположении духа, отвечал с отеческой укоризной:
— Ну как ты мог в присутствии сеньоры излагать свои похотливые суждения о крестьянках Пенафьеля!
— Не о том речь, я сам знаю, что и где мне говорить, — закричал Дамазо, красный как рак. — Отвечай, ну же… Какого черта! Имею я наконец право знать?.. Как ты с ней познакомился?
Карлос, по-прежнему невозмутимый, прикрыв глаза, словно желая все получше припомнить, начал медленным и торжественным речитативом:
— Однажды теплым весенним вечером, когда солнце, заходя, золотило облака, усталый гонец позвонил в колокольчик у дверей «Букетика». Он держал в руке послание, запечатанное геральдической печатью; и на его челе…
Дамазо, разозлившись, швырнул шляпу на стол:
— Не думаешь ли ты, что приличней было бы перестать дурачить меня всякими загадками!
— Загадками? До чего же ты глуп, Дамазо. Ты приходишь в дом, где вот уже почти целый месяц тяжело больна живущая там особа, и окаменеваешь от изумления, застав в этом доме врача! Кого же ты думал там увидеть? Фотографа?