— Ах! — только и мог произнести Карлос.
Эга, держа руки в карманах, уставил монокль на друга.
— Клянусь. Она говорила о тебе без конца, без удержу, без всякого чувства меры. Ты мне не писал об этом… Но мои советы не пропали даром, а? Она отлично сложена, не правда ли? Ну и как она в любовных делах?
Карлос покраснел, назвал его скотиной и поклялся, что с графиней у него нет и не было ничего, кроме самых обычных светских отношений. Он бывал приглашен на чашку чая; и на Шиадо ему, как и всем, случалось беседовать с графом о бедственном положении народа. И все.
— Ты мне лжешь, распутник! — воскликнул Эга. — Ну да ладно. Я во всем разберусь сам моим наметанным бальзаковским взглядом, и не позже чем в понедельник… Потому что в понедельник мы званы к ним на обед.
— Мы… Кто мы?
— Мы. Я и ты, ты и я. Графиня пригласила меня еще в поезде. А граф, как и положено субъекту такого сорта, добавил, что на обеде непременно будет «наш Майа». Его Майа и ее Майа. Святой союз! Ко всеобщему удовольствию!
Карлос посмотрел на него сурово.
— До чего же ты сделался гнусным в своем Селорико, Эга!
— Всему этому я научился в лоне святой нашей матери-церкви.
Однако Карлос тоже преподнес Эге новость, повергшую того в трепет. Впрочем, Эга уже был к ней подготовлен. Ах, Коэны вернулись? Он утром прочел об этом в «Иллюстрированной газете» в разделе «Светская хроника». Там почтительно сообщалось, что супруги возвратились из заграничного путешествия.
— Ну и как ты к этому отнесся? — спросил Карлос, смеясь.
Эга резко дернул плечом.
— Одним рогоносцем в столице теперь больше, только и всего.
Но когда Карлос снова стал пенять Эге, что тот слишком невоздержан на язык, Эга, покраснев и, возможно, отчасти раскаявшись, пустился в критические рассуждения, крича об общественной необходимости называть вещи своими именами. Во имя чего же тогда началось великое натуралистическое движение века? Если порок неискореним, то лишь оттого, что общество, снисходительное и романтическое, приукрашивает и идеализирует его… Какие угрызения совести может испытывать женщина, распутничая с любовником на супружеской постели, если свет жеманно называет прелюбодеяние романом, а поэты воспевают его в возвышенных стихах?
— Кстати, а как твоя комедия «Болото»? — спросил Карлос, выходя из спальни в ванную комнату.
— Я ее бросил, — ответил Эга. — Получалось слишком уж жестоко… И кроме того, копаться снова в этой лиссабонской мерзости, снова погружаться в эту сточную канаву… Больно и тягостно…
Он остановился перед большим зеркалом и с неудовольствием оглядел свой светлый сюртук и грубые башмаки.
— Мне необходимо обновить мой гардероб, Карлиньос… Ты, конечно, получил уже летний фрак от Пуля; я должен непременно посмотреть на его покрой, созданный высокоразвитой цивилизацией… Ты не можешь отказать мне в этом, черт побери, то, что на мне надето, просто из рук вон плохо!
Эга пригладил щеткой усы и продолжал говорить, адресуясь в ванную комнату:
— Теперь, милый, мне надобно перенестись в сферы фантазии. Я снова начну трудиться над «Мемуарами Атома». И думаю преуспеть в этом грандиозном замысле, если поселюсь в отведенной мне здесь комнате с картиной Веласкеса… Кстати, мне следует пойти поздороваться со старым Афонсо, ведь он дает мне хлеб, кров и ложе.
Они застали Афонсо да Майа в кабинете: тот сидел в своем покойном кресле со старинным фолиантом «Виды Франции» на коленях и показывал картинки прелестному, очень смуглому малышу, курчавому и быстроглазому. Старик выразил живейшее удовольствие, узнав, что Эга проведет какое-то время в «Букетике», радуя всех его обитателей игрой своего несравненного воображения.
— Ах, мое воображение уже иссякло, сеньор Афонсо да Майа.
— Ну, тогда ты озаришь «Букетик» светом своего ясного разума, — отвечал старик, смеясь. — Мы тут нуждаемся и в том и в другом, Джон.
Потом Афонсо представил им маленького сеньора Мануэлиньо, славного соседского мальчика, сына десятника Висенте; Мануэлиньо частенько помогает Афонсо коротать одиночество: они рассматривают картинки и ведут философские беседы. Вот, к примеру, Афонсо сейчас весьма обескуражен тем, что не в состоянии объяснить мальчику, отчего генерал Канробер (изображенный в книге на вздыбленном коне, в величавой позе), по чьему приказу было убито в сражении столько людей, не был посажен в тюрьму…
— А как же иначе! — воскликнул, по-взрослому заложив руки за спину, бойкий и смышленый мальчуган. — Раз он приказал убивать людей, его должны посадить в тюрьму!