Несколько дней спустя Карлос и Эга, вдвоем, заговорили о предстоящих жарких месяцах, и Карлос восторженно упомянул Оливаес, похвалил вкус Крафта, тишину и покой, вид на Тежо… Подумать только: за пригоршню фунтов приобрести поистине райский уголок…
Был вечер, и друзья по-домашнему расположились в спальне Карлоса. Эга расхаживал взад-вперед, держа руки в карманах robe-de-chambre, но тут, уставший от похвал Карлоса, расточаемых дому Крафта, он нетерпеливо пожал плечами и воскликнул:
— Все эти представления о рае достойны какого-нибудь обойщика с Высокой улицы! Нечего сказать, природа — грядки с галисийской капустой… А роскошное убранство! В кабинете — старый, вываренный в трех щелоках кретон; спальня мрачная, словно часовня; гостиная — подобие мебельного склада: в ней и беседовать-то не хочется. Ну разве голландский шкаф да два-три блюда, а все остальное — ископаемый мусор! Боже, как я ненавижу этот хлам!
Карлос из глубины кресла отозвался спокойно и словно размышляя:
— Да, ты прав, кретон никуда не годится… Но я велю там кое-что обновить и сделать более пригодным для жилья.
Эга замер посреди комнаты и уставил свой блестящий монокль на Карлоса.
— Для жилья? Ты собираешься приглашать туда гостей?
— Я собираюсь сдавать дом.
— Сдавать? Кому?
Карлос не ответил и продолжал молча курить, глядя в потолок; Эга рассвирепел. Шутливо склонившись перед Карлосом почти до земли, он саркастически произнес:
— Прошу прощения. Мой вопрос был слишком груб. Я с налету пожелал взломать запертый ящик… А в подобных делах всегда имеется тайна, связанная с деликатными обстоятельствами, коих нельзя касаться даже крылом воображения… Ах я грубиян!.. Черт побери! Ну просто скотина!
Карлос продолжал молчать. Он понимал, отчего так злится Эга, и сам страдал от своей вынужденной сдержанности. Однако какой-то целомудренный стыд не позволял ему произнести вслух даже имя Марии Эдуарды. Обо всех своих прежних любовных историях он рассказывал Эге, и эти исповеди доставляли Карлосу, пожалуй, больше удовольствия, нежели сами приключения. Но сейчас это не было «приключением». К его любви примешивалось какое-то религиозное чувство; и, как всем истинно верующим, ему претило разглагольствовать о своей вере… И все же Карлос с трудом удерживался от искушения говорить с Эгой о ней; оживить перед собственным взором, очертив и выразив словами, божественно-невнятное чувство, переполнявшее его сердце. И кроме того, разве не узнает Эга рано или поздно обо всем из чьих-нибудь чужих болтливых уст? Лучше он сам расскажет ему, по-братски откровенно. Но он все еще колебался и снова закурил. Эга между тем взял свечу и стал зажигать ее от канделябра; видно было, что он обиделся всерьез.
— Ну, не сердись, не уходи, садись-ка поближе, — сказал Карлос.
И сбивчиво, припоминая разные мелкие, но дорогие ему подробности, Карлос поведал Эге все, с самого начала, с их первой встречи у входа в отель «Центральный» в тот день, когда Эга устроил там ужин в честь Коэна.
Эга слушал его, не произнося ни слова. Он предполагал, что речь пойдет об одном из тех обычных кратковременных романов, которые родятся и умирают между поцелуем и зевком; но, едва Карлос заговорил о своей любви, Эга понял по звуку его голоса, тону, словам, как велика эта любовь, как она бездонна, всесильна и вечна; он понял, что, на счастье или горе Карлоса, она отныне неотделима от его жизни. Эга рисовал себе эту выросшую в Париже бразильянку, красивую и легкомысленную, которая в отсутствие мужа встречает прекрасного юношу и, полюбив его, просто и радостно покоряется уготованному ей уделу; любовь превращает ее в натуру сильную, страстную, способную на жертвы, на героические поступки. Как всегда, перед столь возвышенными чувствами Эга терялся, ему не хватало слов; и, когда Карлос замолчал, Эга только и смог произнести:
— Ты решил с ней бежать?
— Бежать? Нет. Жить с ней далеко отсюда — это я решил окончательно и бесповоротно.
Эга с минуту взирал на Карлоса, как на чудо, потом прошептал:
— Вот это да!
А как им еще поступить? Через три месяца Кастро Гомес вернется из Бразилии. Ни Карлос, ни она никогда не смогли бы смириться с постыдным и ужасным положением, когда жена принадлежит и любовнику и мужу — в разные часы… Для них есть лишь один достойный выход — бегство.