Старый рыдван поплелся по мостовой; и в темной тесноте кареты, под дребезжание оконных стекол, резко и раздраженно прозвучали те же самые слова:
— Какое безрассудство! Какая глупость!..
— А кто виноват? Кто виноват?..
На Рампа-де-Сантос карета замедлила ход. Гнев Карлоса немного поостыл, и он уже раскаивался в своей грубости; повернувшись к графине, он мягко и почти также ласково, как прежде, упрекал ее в неосторожности… Разве не лучше было написать ему?
— Зачем? — возразила она. — Чтобы вы мне не ответили? Для вас мои письма все равно что докучливые просьбы о подаянии!..
Задыхаясь, графиня откинула мантилью. Карета бесшумно и неторопливо катилась вдоль реки, и громкие, тоскливые вздохи графини тревожили слух Карлоса. Он сидел неподвижно и молчал, испытывая крайнюю неловкость, и время от времени глядел сквозь грязное стекло на темную гладь уснувшей реки и смутные очертания фелюг. Лошади, казалось, засыпали на ходу; а жалобы графини текли нескончаемым потоком, скорбные, язвительные, пропитанные горечью:
— Я просила вас прийти к тете — вы не пришли… Я писала к вам — вы не ответили… Я хотела объясниться с вами начистоту, но вы нигде не появляетесь… И ничего: ни карточки, ни одного слова, ни хоть какого-нибудь знака… Грубое пренебрежение, и только… Я знаю, я не должна была приезжать… Но я не могла, не могла!.. Я хочу знать, что я вам сделала. Что случилось? Что я вам сделала?
Карлос увидел ее глаза, затуманенные слезами, — они тщетно ловили его взгляд. У него не хватало мужества посмотреть ей прямо в лицо, и он пробормотал, претерпевая мучительную пытку:
— Но, дорогая… Все это говорит само за себя, разве тут нужны объяснения?
— Разумеется, нужны! Мне нужно знать, что это — мимолетное охлаждение, вызванное какой-нибудь обидой, или окончательный разрыв?
Карлос заерзал в своем углу, не находя подходящих слов, — ну как объяснить ей, что его чувства к ней иссякли… Он мог лишь уверить ее, что не таит никакой обиды. Их отношения были всегда столь возвышенны, зачем же он стал бы унижать их мелочным недовольством…
— Значит, это окончательный разрыв?
— Нет, нет…
— Но тогда все-таки что же?
Карлос не отвечал. Графиня в отчаянии схватила его руку:
— Скажите же! Скажите хоть что-нибудь, ради бога! Имейте мужество объяснить мне, в чем дело!
Да, она была права… Недостойно вести себя столь трусливо, уклоняться и вилять, бормоча жалкие слова. Она должна знать правду.
— Хорошо. Пусть будет так. Я скажу: наши отношения следует изменить…
Но тут Карлос вновь заколебался, и правда увяла на его устах: он не мог высказать ее женщине, умиравшей от любви к нему.
— Изменить, я хочу сказать… мы могли бы превратить каприз страсти, который, увы, не вечен, в пленительную и благородную дружбу…
Мало-помалу он обрел дар речи и с легкой назидательностью, вкрадчиво, под медленный стук колес, принялся убеждать графиню в преимуществах подобной дружбы… Чем кончилась бы их связь? Да тем, чем обычно кончаются любовные связи. Однажды все откроется и их чудесный роман станет предметом скандальных пересудов; если же удастся сохранить тайну надолго, то их отношения со временем перестанут отличаться от супружеского союза, лишившись новизны и утонченности. Так или иначе, но, встречаясь здесь, в Лиссабоне, или в Синтре и других местах, они не смогут скрыть свою страсть от светских сплетников и интриганов. А для тех, кто обладает гордой и нежной душой, невыносимо сознавать, что об их любви осведомлены все кому не лень, вплоть до кучеров наемных карет! Нет… И здравый смысл, и утонченный вкус — все указывает им на необходимость расстаться. Она сама впоследствии станет его благодарить… Разумеется, отказ от столь сладостной привычки тяжел для них обоих и он далек от того, чтобы чувствовать себя счастливым. Вот почему он не мог собраться с духом и написать ей… Но все же они должны найти в себе силы и не видеться по крайней мере несколько месяцев. А затем постепенно недолговечный и опасный каприз преобразится в добрую, прочную и долгую дружбу.
Карлос замолчал; и услышал, что графиня, полулежавшая в углу кареты в полуобморочной позе под своей мантильей, тихо плачет.
Это было нестерпимо. Она плакала жалобно и безутешно, заунывным плачем, которому, похоже, не предвиделось конца. И Карлос не в силах был придумать ничего, кроме невыразительной и банальной фразы:
— Что за глупость! Что за глупость!
Карета катилась вблизи домов, мимо газового завода. Прошел какой-то подвыпивший американец в сопровождении двух дам в светлых платьях. Этой летней звездной ночью попадались гуляющие — они неторопливо прохаживались под деревьями. Графиня продолжала плакать.