Ее горестный, тихий плач не мог не тронуть Карлоса, но в то же время он почти ненавидел ее за то, что она не переставала лить нескончаемые слезы, которые разрывали ему сердце… Подумать только, как хорошо ему было в «Букетике», когда он сидел в кресле и улыбался всем в состоянии сладостного покоя!
Карлос взял графиню за руку, желая утешить ее; жалость к ней соседствовала в нем с нетерпеливой досадой:
— К чему так огорчаться… Напрасно… Все это к вашему же благу…
Она наконец пошевелилась, вытерла глаза и, издав еще два долгих, скорбных всхлипа, высморкалась… И вдруг в порыве страсти обхватила его за шею, в отчаянии прижалась к нему и стиснула в жарких объятиях.
— О! Мой любимый, не покидай меня, не покидай! Если бы ты знал! Ты — единственное счастье моей жизни… Я умру, я убью себя! Что я тебе сделала! Никто не знает о нашей любви… А если бы и узнал! Я пожертвую ради тебя всем на свете: жизнью, честью, всем, всем!
Она мочила его лицо своими слезами, и он слабел, чувствуя рядом ее тело, без корсета, горячее и словно обнаженное; оно прижималось к его телу в безумной жажде соединения; ее поцелуи, неистовые, жадные, не давали ему вздохнуть… Внезапно карета остановилась. Они оба замерли: Карлос, распростертый на сиденье, в объятиях тяжело дышавшей графини.
Карета не двигалась. Тогда Карлос, высвободив руку, отодвинул занавеску: они стояли возле «Букетика», Кучер, как ему было велено, сделал круг по Атерро и не спеша вернулся к дому. Карлос с трудом удержался от желания выскочить из кареты и оборвать затянувшуюся пытку. Но это было бы непростительной грубостью. И тогда он, отчаявшись и ненавидя графиню, проревел кучеру:
— Еще круг по Атерро и не останавливайся!
Карета послушно развернулась на узкой улочке и покатилась в том же направлении; камни мостовой вновь заставили задребезжать оконные стекла; карета вновь спустилась по Рампа-де-Сантос.
Графиня возобновила свои ласки. Но для Карлоса они уже утратили тот жар, который еще минуту назад едва не вынудил его сдаться. Теперь он ощущал лишь безмерную усталость и желание поскорей вернуться домой, к тому покою, от которого его оторвали упреки графини и ее любовный пыл, смешанный со слезами… И внезапно, пока она продолжала что-то шептать ему, не выпуская из судорожных объятий, в его душе возник живой и сияющий образ Марии Эдуарды; он видел, как она тихо сидит за работой в своей красной репсовой гостиной, думает о нем, верит в него, перебирает в памяти счастливые часы, проведенные ими вместе накануне в мирно белеющей среди зелени «Берлоге», где все было наполнено их любовью… Отвращение объяло его, и он безжалостно оттолкнул графиню:
— Довольно! Все это невыносимо… Между нами все кончено и нам больше не о чем разговаривать!
Какой-то миг она пребывала в изумлении. Потом, задрожав и разразившись нервным смехом, тоже в бешенстве толкнула его в плечо:
— Прекрасно! Оставьте меня, уйдите! Отправляйтесь теперь к другой, к вашей бразильянке! Я все о ней знаю, она — авантюристка: у нее разорился муж и она нуждается в любовнике, который оплачивал бы ее счета у модисток!..
Карлос, стиснув кулаки, резко повернулся к графине, словно готовый наброситься на нее и избить; в темной карете, где витал слабый аромат вербены, их глаза, не видя друг друга, метали полные ненависти взгляды… Карлос бешено забарабанил в стекло. Но карета не останавливалась. Графиня Гувариньо, разъяренная, пыталась, ушибая пальцы, опустить стекло с другой стороны.
— Вам лучше выйти! — проговорила она задыхаясь. — Мне невыносимо быть здесь, рядом с вами! Невыносимо! Кучер! Кучер!
Колымага наконец остановилась. Карлос выскочил, хлопнув что есть силы дверцей; не сказав ничего на прощанье, даже не сняв шляпы, он повернулся к карете спиной и быстрыми шагами направился к «Букетику», весь дрожа от гнева и злобных мыслей, одолевавших его под летним звездным небом.
XIV
В субботу Афонсо да Майа отбыл в Санта-Олавию. А ранним утром в этот же день, который Мария Эдуарда выбрала как наиболее благоприятный для начала новой жизни, она переехала в Оливаес. И Карлос, вернувшись из Санта-Аполонии после проводов деда, сказал Эге весело:
— Одни мы остались поджариваться в этом городе статуй и помоек…
Лучше поджариваться здесь, чем, надев белые ботинки, томиться на променадах в пыльной Синтре!
Однако в воскресенье вечером, когда Карлос возвратился в «Букетик», Батиста объявил ему, что сеньор Эга только что уехал в Синтру, взяв с собой одни книги и разные щетки, завернутые в газету… Сеньор Эга оставил сеньору Карлосу письмо. И сказал: «Батиста, я еду попастись».