На большом листе бумаги карандашом было написано:
«Страх перед лиссабонской жарой и неутолимая тоска по всему зеленому погнали меня внезапно на лоно природы. Та звериная часть, что еще живет в моем цивилизованном и сверхцивилизованном существе, настойчиво влечет меня поваляться на траве, попить воды из ручья и провести ночь на ветвях дерева. Славный Батиста пришлет мне завтра с омнибусом мой чемодан, которым мне не хотелось обременять старую колымагу Мулата. Я проведу здесь три-четыре дня. Их будет довольно, чтобы поболтать с Вечностью у развалин монастыря Капуцинов и взглянуть, что поделывают незабудки возле ласкового источника Любви…»
— Ах, обманщик! — проворчал Карлос, недовольный тем, что Эга так бессовестно оставил его в одиночестве.
И, отбросив письмо, добавил:
— Батиста! Сеньор Эга просит, чтобы ему послали коробку сигар — «Королевских». Пошли ему лучше «Цветок Кубы». «Королевские» — это же отрава. В сигарах он тоже ничего не понимает, наше милое животное!
После ужина Карлос пробежал «Фигаро», полистал том Байрона, попробовал несколько карамболей на бильярде, вышел на террасу, насвистывая малагенью, и кончил тем, что отправился без цели побродить по Атерро, «Букетик», безмолвный, темный, нагретый летней жарой, наводил на него тоску. Незаметно для себя он, дымя папиросой, очутился на улице Святого Франциска. Окна квартиры, где еще недавно обитала Мария Эдуарда, были незашторены и темны. Он поднялся к Кружесу. Нет, молодого сеньора нет дома…
Проклиная Эгу, Карлос вошел в Клуб. И тут же наткнулся на Тавейру — тот, уже в пальто, читал последние телеграфные сообщения. Ничего нового в старой Европе, разве только вот еще нескольких нигилистов повесили; а он, Тавейра, идет в Прайс…
— Пойдем со мной, Карлиньос! Увидишь там прехорошенькую женщину — как она плещется в воде, где плавают змеи и крокодилы… Обожаю укротительниц!.. С этой поладить нелегко, за ней повсюду таскается ее гнуло… Но я ей написал, и она уже мне делает глазки из своей кадки с водой.
И Тавейра потащил Карлоса за собой; пока они шли по Шиадо, он рассказывал Карлосу про Дамазо. Карлос не виделся с этим сокровищем? А это сокровище между тем повсюду хвалится, что Карлос после той истории здесь, на Шиадо, через общего друга принес ему извинения, и самые притом почтительные. Ужасный тип этот Дамазо! И снаружи и внутри он ничем не отличается от мяча: чем сильней им ударяют об пол, тем выше он взлетает вверх, торжествуя…
— Во всяком случае, он — коварная бестия, и ты с ним будь поосторожнее…
Карлос, смеясь, пожал плечами.
— Да, да, — настаивал Тавейра озабоченно. — Я его хорошо знаю, нашего Дамазо. Когда мы с ним повздорили в заведении Толстой Лолы, он вел себя как последний трус, но потом здорово отравил мне жизнь… Он способен на все… Третьего дня я ужинал у Силвы, и он подсел ко мне и начал прохаживаться на твой счет и сыпать угрозами…
— Угрозами! И чем же он мне угрожал?
— Говорил, что хотя ты напускаешь на себя вид храбреца и забияки, но скоро кое-кто тебя проучит, и как следует… Что готовится грандиозный скандал… Что он не удивится, если в недалеком будущем тебе всадят пулю в лоб…
— Пулю?
— Так он сказал. Ты смеешься, но я его знаю… Я бы на твоем месте отправился к нему и объявил: «Дамазозиньо, сокровище мое, имей в виду, что впредь каждая постигшая меня неприятность чревата для тебя сломанным ребром; так что прими меры…»
Друзья подошли к балагану. Воскресная толпа, праздная и любопытная, заполнила все скамьи вплоть до последних, где скучились одетые в рубашки парни с бутылками вина; они то и дело разражались громким утробным хохотом, потешаясь над ужимками грубо размалеванного белилами и киноварью клоуна, который гладил ножки voltigeuse[113] и облизывал пальцы, закатывая глаза от медовой сладости… Наездница, худенькая и печальная, с цветами в косах, отдыхала на широком седле поверх шитого золотом чепрака, пока белая лошадь, ведомая дрессировщиком, покусывая удила, описывала медленный круг по арене; клоун с идиотским видом следовал за наездницей, прижимая руки к сердцу в сладострастной мольбе и томно вертя ляжками в просторных, усыпанных блестками панталонах. Один из служителей — на нем были штаны в золотую полоску, — разыгрывая ревность, оттолкнул клоуна, и тот растянулся на арене с непристойным треском под хохот публики и туш духового оркестра. От жары нечем было дышать, и густой сигарный дым мало-помалу заволакивал все вокруг плотной пеленой, сквозь которую еле пробивались длинные языки газового пламени. Карлос, не выдержав, направился к выходу.