Карлос дошел до конца Атерро. Тихо текла река, почти невидимая в темноте. Скоро по ней приплывет из Бразилии тот, кто в своих письмах забывает послать поцелуй дочке! Ах, если бы он не вернулся! Если бы вдруг предусмотрительная волна поглотила его… Как бы все тогда легко, превосходно и чисто устроилось! И кому нужна жизнь этого пустоцвета? Все равно что балласт, выброшенный в море! Ах, если б он погиб!.. И Карлос уже рисовал в мечтах Марию в трауре, свободную, спокойную, ожидающую его с улыбкой облегчения…
Батиста, когда Карлос в своем кабинете распростерся в кресле с удрученным и горестным вздохом, заметил, прибавив свету в лампе и покашляв:
— Без сеньора Эги вам, видать, малость одиноко…
— Одиноко и грустно, — отвечал Карлос. — И нам следует встряхнуться… Я уже говорил тебе, что зимой мы, может быть, отправимся путешествовать…
На самом деле молодой барин об этом и не заикался.
— Возможно, мы поедем в Италию… Тебе хочется снова побывать в Италии?
Батиста задумался.
— В прошлый раз я так и не увидел папу… Хотелось бы разок взглянуть на него перед смертью…
— Прекрасно, я тебе обещаю, — ты увидишь папу.
Батиста помолчал, затем, бросив взгляд в зеркало, спросил:
— Я полагаю, сойдет, ежели я буду при этом во фраке?
— Да, фрак вполне уместен… Для подобных случаев тебе бы нужен знак ордена Христа… Посмотрим, может быть, я тебе его выхлопочу.
Батиста замер в изумлении. А потом сделался весь пунцовый от восторга:
— Весьма благодарен вашей милости. Здесь кто только его не имеет, а у меня, верно, заслуг не меньше… Мне говорили, что есть даже парикмахеры…
— Ты прав, Батиста, — подхватил Карлос с серьезным видом. — Это просто стыд. Я думаю, что ты вполне заслуживаешь командорского знака ордена Непорочного зачатия.
Теперь каждое утро Карлос мчался по пыльной дороге в Оливаес. Жалея гонять своих лошадей по солнцепеку, он пользовался экипажем Мулата, любимого возницы Эги; Мулат довозил его до «Берлоги», заводил лошадей в старую конюшню и до того часа, когда Карлосу нужно было возвращаться в «Букетик», околачивался в окрестных тавернах.
Обычно в полдень, после завтрака, Мария Эдуарда, заслышав стук колес на тихой дороге, выходила встречать Карлоса у дверей дома, на лестнице, украшенной вазонами с цветами и защищенной от солнца новым розовым тентом. В деревне Мария носила светлые платья; иногда, на испанский манер, вкалывала в волосы цветок; свежий деревенский воздух оживил краски ее матово-бледного лица; просто одетая, сияющая радостью и красотой среди зелени и солнца, она каждый день поражала Карлоса неожиданным и все более сильным очарованием. Закрывая входную дверь, скрипевшую петлями, Карлос, по его словам, сразу же ощущал «необычайный душевный покой», в который все его существо легко и незаметно погружалось, проникаясь долгожданной и сладостной гармонией… Но первый поцелуй он дарил Розе, спешившей ему навстречу по обсаженной акациями аллее, — черные кудри метались у нее по плечам, а рядом бежала Ниниш и заливалась радостным лаем. Карлос поднимал Розу на руки. Мария из-под розового тента улыбалась им. И вся природа сияла, умиротворенно взирая на их счастье.
Внутри дом теперь радовал глаз изящным убранством. Гостиная утратила нежилой музейный вид, навевавший тоску своей мертвой роскошью: повсюду были расставлены цветы, разложены газеты, мотки шерсти, и само присутствие женщины, ее светлые, легкие одежды придавали теплоту и уют даже кичливым бюро эпохи Карла V, украшенным позолоченной бронзой; в гостиной они сидели и беседовали втроем, пока для Розы не наступало время уроков.
Тогда появлялась мисс Сара, серьезная, сдержанная, всегда в черном платье со строгим мужским воротничком, заколотым серебряной брошью. Щеки ее вновь обрели яркий, как у куклы, румянец; опущенные ресницы выражали еще большую девичью стыдливость, а безукоризненно гладкая прическа подчеркивала пуританский вкус гувернантки. Она располнела, и тугой корсаж трещал под напором ее пышной груди; весь ее вид выражал полное довольство тихой и мирной деревенской жизнью. Однако, по ее словам, эта рыжая земля с оливковыми рощами мало похожа на деревенские поля. «Слишком сухо и сурово», — говорила она, и в голосе ее звучала неизбывная тоска по зеленым влажным просторам родной Англии, ее туманным, серым, изменчивым небесам.