Мало-помалу желание глубже и полнее наслаждаться своим счастьем завладело ими всецело. Краткие свидания в беседке, где над крышей пели птицы, в жаркие полуденные часы, когда сад изнемогал под жгучим солнцем, заставляли их мечтать о долгом блаженстве долгих ночей, о тесных объятиях, которым не препятствует плотная ткань одежд, о погруженных во тьму полях и селениях, где все спит крепким сном…
И к тому же их желание так легко осуществить! Из залы со шпалерами, сообщавшейся со спальней Марии, стеклянная дверь вела в сад; гувернантка и слуги в десять часов расходятся по своим комнатам на верхнем этаже; весь дом засыпает; у Карлоса есть ключ от ворот; кроме Ниниш, собак нет, а Ниниш не могут смутить их поцелуи…
Они оба страстно желали провести ночь вместе. Вечером, когда стемнело, возвратившись с прогулки по окрестностям, они попробовали ключ от ворот — Карлос обещал, что отдаст покрыть его позолотой, — и, к его удивлению, старые ворота, всегда надсадно скрипевшие, открылись бесшумно на хорошо смазанных петлях.
Карлос приехал этой же ночью; он велел Мулату, чья скромность оплачивалась щедрыми чаевыми, оставить лошадей в поселке и подать экипаж к воротам на рассвете. На низком, душном небе не светилось ни одной звезды; лишь далеко над морем вспыхивали белые молнии. Осторожно пробираясь вдоль стены, Карлос по мере приближения к заветной цели все сильнее ощущал в себе какую-то неясную грусть и тревогу, омрачавшие его восторг при мысли о близком блаженстве. Дрожь охватила его, когда он открывал ворота; сделав несколько шагов, он замер, услышав в доме яростный лай Ниниш. Но все сразу стихло, и в угловом окне, выходящем в сад, блеснул успокоительный свет. У стеклянной двери его ждала Мария в кружевном пеньюаре, она прижимала к себе Ниниш, которая все еще тихо ворчала. Возбужденная неожиданным появлением Карлоса, собачка не желала возвращаться в дом, и Карлос с Марией присели на ступеньках и сидели так, пока Ниниш не унялась и не стала лизать Карлосу руки. Все кругом расплывалось сплошным чернильным пятном; лишь далеко в море маячил во тьме тусклый блуждающий огонек на верхушке мачты. Мария прижалась к Карлосу, словно ища у него защиты от неведомой опасности; из груди ее вырвался протяжный вздох, и глаза тревожно мерцали в темном безмолвии, где сад, и дом, и они сами, казалось, вот-вот перестанут существовать, поглощенные, растворенные окружающей тьмой.
— Отчего нам не уехать в Италию теперь? — спросила она вдруг, беря Карлоса за руку. — Если мы все равно туда поедем, то почему бы не теперь? Это избавило бы нас от необходимости тайных свиданий и всех страхов…
— Каких страхов, любовь моя? Мы здесь в такой же безопасности, как в Италии или Китае… Впрочем, мы можем уехать раньше, раз ты этого хочешь… Скажи когда, назначь день!
Мария не отвечала, уронив голову на плечо Карлоса, Он тихо добавил:
— Однако пойми, прежде я непременно должен поехать в Санта-Олавию повидать деда…
Глаза Марии вновь устремились к темному горизонту, словно там, во тьме, она пыталась разглядеть свое будущее, в котором все было тоже смутно и темно.
— У тебя есть Санта-Олавия, твой дедушка, твои друзья… А у меня нет никого!
Карлос, растроганный, прижал ее к себе:
— У тебя нет никого! И это ты говоришь мне! Не будь несправедливой и неблагодарной! Это все нервы, англичане назвали бы твои слова «бессовестным искажением действительности».
Мария не двигалась, словно силы оставили ее.
— Не знаю отчего, но мне хочется умереть…
Яркая молния осветила речную гладь. Мария испугалась, и они поднялись в дом и прошли в спальню. Пламя двух многосвечных канделябров колебалось в теплом душистом воздухе, отбрасывая яркий отблеск на золотистую парчу и атлас святилища; бретонское полотно и кружева уже приготовленной постели сияли девственной белизной среди сверкающей роскоши их любовного приюта. Снаружи, со стороны моря, глухо прокатился гром. Но Мария не слышала его: она упала в объятия Карлоса. Никогда она не любила его так страстно, так самозабвенно! Ее исступленные поцелуи, казалось, жаждали проникнуть сквозь его кожу и плоть и поглотить его душу, его волю — и всю ночь напролет, озаренная пламенем свечей и блеском золотой парчи, с распущенными волосами, божественная в своей наготе, она и в самом деле любила его подобно богине, какой она всегда рисовалась ему в воображении; и богиня похищала его, сжимая в бессмертных объятиях, и воспаряла с ним в апофеозе любви высоко-высоко на золотом облаке…