На рассвете, когда Карлос покидал Оливаес, лил дождь. Мулата Карлос отыскал в таверне пьяного. Пришлось втащить его в карету; и Карлос сам правил экипажем, завернувшись в плащ, который ему дал хозяин таверны; он весь промок, но всю дорогу вполголоса напевал от переполнявшего его счастья.
Несколько дней спустя, гуляя с Марией неподалеку от «Берлоги», Карлос приметил у самой дороги домик, сдававшийся внаем; он решил снять его, дабы избавиться от малоприятных возвращений на рассвете с пьяным и сонным Мулатом в его тряской колымаге. Они зашли туда: в домике была просторная комната, которая, если в ней постелить ковер и повесить занавески, могла служить вполне удобным пристанищем. Карлос снял домик, и назавтра Батиста привез необходимую мебель, чтобы обставить новое гнездышко. Мария сказала с явным огорчением:
— Еще один дом!
— Это — последний! — воскликнул Карлос со смехом. — Нет, предпоследний… У нас будет еще один — наш, настоящий, там, далеко, не знаю где…
Теперь они проводили вместе все ночи. Вечером, ровно в половине десятого, Карлос, закурив сигару, покидал «Берлогу»; Домингос с фонарем в руке шел впереди, провожая его до ворот, чтобы запереть их за ним. Карлос неторопливо направлялся в свою «хижину», где ему прислуживал мальчик, сын садовника из «Букетика». Рассохшийся пол в «хижине» был прикрыт ковром, на котором разместились кровать, стол, софа, обитая полосатой материей, и два соломенных стула; часы, отделявшие его от свидания с Марией, Карлос проводил за писанием писем в Санта-Олавию и к Эге, видимо, навеки поселившемуся в Синтре.
От Эги было получено два письма, оба почти целиком посвященные Дамазо. Дамазо повсюду появляется в обществе Ракели Коэн; на ослиных бегах Дамазо сделался посмешищем всей Синтры; для прогулки во дворец Семи Вздохов Дамазо водрузил себе на голову шлем, украшенный шарфом; Дамазо — грязная скотина: Ракел Коэн он за глаза при всех называет просто «Ракел»; отделать Дамазо тростью — таков должен быть приговор общественной морали! Карлос только пожимал плечами, находя ревность Эги недостойной его возвышенного сердца. И кого он ревнует? Слащавую, анемичную ломаку, которую муж побил палкой! «Если и вправду, — писал он Эге, — она после тебя могла снизойти до Дамазо, ты должен поступить с ней, как с упавшей в грязь сигарой: ты же не станешь поднимать ее, а оставишь докурить какому-нибудь уличному мальчишке; злиться же на мальчишку или упавшую сигару одинаково глупо». Однако в письмах к Эге Карлос преимущественно повествовал об Оливаесе, о прогулках с Марией, об их беседах, о ее очаровании и достоинствах… Деду он не знал, о чем писать; в немногих строчках он жаловался на жару, просил деда беречь себя, осведомлялся о друзьях, гостивших в Санта-Олавии.
Когда писать было не к кому, Карлос растягивался на софе с раскрытой книгой, но не читал, а следил за стрелками часов. В полночь он выходил, закутавшись в деревенский плащ, какие носят жители Авейро, и вооружившись посохом. В окружающем безмолвии полей его шаги звучали тоскливо, отягощенные тайной и виною…
В один из таких вечеров, утомленный жарой, Карлос задремал на софе — и проснулся в испуге, лишь когда стенные часы пробили два часа ночи! Он был в отчаянии. Пропустить ночь любви! А Мария ждала его и, верно, вне себя от тревоги, не спит, воображая невесть какие несчастья!.. Он схватил палку и бегом поспешил в Оливаес. Но, уже открывая осторожно ворота, Карлос подумал, что Мария могла и заснуть, тогда Ниниш своим лаем всех перебудит, все же он, стараясь ступать бесшумно, двинулся по аллее, обсаженной акациями, к дому. И вдруг совсем близко от него из травы, укрытой нижними ветвями дерева, послышалось громкое мужское дыхание, прерываемое звуками поцелуев. Карлос остановился как вкопанный — первым его побуждением было пустить в ход палку и отдубасить хорошенько этих животных, которые оскверняли своей похотью приют его любви. В темноте мелькнула отброшенная в сторону белая нижняя юбка; женский голос, изнемогая, простонал: «Oh yes, oh yes…» Это был голос англичанки!
О боже, это — она, англичанка, мисс Сара! Ошеломленный Карлос на цыпочках выскользнул за ворота и тихо запер их; затем, зайдя за угол и спрятавшись в тени бука, стал ждать. Он весь дрожал от негодования. Следует немедленно рассказать Марии об этом ужасе! Нельзя ни секунды позволить этой грязной твари находиться рядом с Розой, пятнать ее ангельскую невинность… Какое опасное лицемерие, и сколько хитрости и сноровки: ни разу ничем себя не выдать! Недавно он сам видел, как гувернантка смущенно отвела взгляд от гравюры в иллюстрированном журнале, где пастух с пастушкой обменивались невинным поцелуем среди буколических зарослей. А сейчас она вопит от страсти, распростертая на траве!