Он уже выходил, когда Эга обронил, лениво поднимаясь с софы:
— А этот человечек отправился к ней.
Карлос обернулся, глаза его засверкали:
— Он поехал в Оливаес? К ней?
Да, во всяком случае, он велел кучеру ехать на ферму Крафта. Эга, желая посмотреть на пресловутого Кастро Гомеса, спрятался в каморке швейцара. И видел, как тот спускался по лестнице, закуривая сигарету… Да, он определенно из этих rastaquoueres — бедный Париж, который кого только не терпит, ежедневно наблюдает их в Кафе де ла Пэ в два часа дня, когда они с напыщенным видом потягивают groseille[119]. И швейцар сказал Эге, что Кастро Гомес выглядел весьма довольным и приказал везти себя в Оливаес…
Слова Эги добили Карлоса:
— Боже, что за мерзость!.. Но эти двое как-нибудь договорятся. Могу лишь сказать, как ты говорил когда-то о себе: «Душа моя провалилась в отхожее место. Мне нужно омыться изнутри!»
Эга пробормотал:
— Необходимость подобных нравственных омовений, увы, возникает слишком часто… Следует, пожалуй, завести в столице соответствующее банное заведение.
В своем кабинете Карлос расхаживал перед столом, где лежал белый лист бумаги, предназначенный для письма Марии Эдуарде; он был помечен сегодняшним днем, и нарочито твердым, ровным почерком на нем было выведено: «Дорогая сеньора!» Он утвердился в своем намерении послать ей чек на двести фунтов — оскорбительную плату за ночи, проведенные в ее постели. Но к чеку он хотел присоединить еще несколько ледяных, убийственных строк, которые оскорбили бы ее больше, чем деньги; однако в голове его теснились лишь слова, исполненные великого гнева, невольно выдававшие великую любовь.
Он взглянул на белый листок, и банальное обращение «Дорогая сеньора!» пронзило его невыносимой тоской: ведь еще неделю назад он называл ее «моя любимая» и она не была еще мадам Мак-Грен, а была богиней, которую увлекла и победила его неукротимая, неподвластная разуму страсть. И его любовь к Марии Эдуарде, той, благородной возлюбленной, превратившейся вдруг в мадам Мак-Грен, бесчестную содержанку, вспыхнула с новой силой, беспредельная, исходившая отчаянием оттого, что не могла больше жить, — ведь его любовь была все равно что любовь к мертвой и пылала особенно жарко подле холодной могилы. О! Если бы она воскресла вновь, во всей своей чистоте и прелести, восстала из этой ужасной грязи прежней Марией Эдуардой, прилежно склонившейся над вышиванием!.. Какой преданной любовью он окружил бы ее, утратившую ради него покой семейного очага! И каким поклонением взамен уважения, которого лишило бы ее легкомысленное и фальшивое общество! В ней есть все качества, способные удержать любовь и поклонение, — красота, изящество, ум, веселый нрав, материнская нежность, доброта, безупречный вкус… И со всеми этими достоинствами она всего лишь низкая обманщица!
Но почему? Почему? Почему она плела эту сеть обмана, запутывая ее день ото дня, и лгала ему во всем — от маски честной женщины до чужого имени, которое она присвоила!
Карлос все сильнее сжимал руками голову: ему не хотелось жить. Если уж она лгала, то на свете нет правды! Если она предавала его, глядя на него своим ясным взором, то вся вселенная сплошное безмолвное предательство! Букет роз источает зловоние! Зеленая трава прикрывает собой гибельную топь! И для чего, для чего она лгала? Если бы в первый же день, когда в ее гостиной он, трепеща от восторга, словно при священнодействии, созерцал движения ее рук, занятых вышиванием, она открыла ему, что она не супруга сеньора Кастро Гомеса, а лишь его любовница, то неужели любовь Карлоса стала бы от этого менее страстной и глубокой? Ведь не благословение церкви сделало ее тело столь прекрасным, а ее ласки — столь пылкими! Для чего же тогда эта непостижимая бесстыдная ложь, которая вынуждала его теперь не верить ни единому ее поцелую и ни единому вздоху!.. А он собирался увезти ее и отдать ей всю свою жизнь, ей, которой другие давали горсть соверенов! И ради этой женщины, которой платили по часам, словно кучеру наемного экипажа, он готов был омрачить старость деда, непоправимо сломать свою собственную судьбу, навсегда распрощаться со свободой!
И все же для чего? Для чего весь этот пошлый фарс, давно отыгранный на сценах комической оперы, фарс о «кокотке, которая прикидывается светской дамой»? Почему она, с ее благородной речью, чистым профилем и материнской нежностью, почему она разыгрывала этот фарс? Из-за денежного интереса? Нет. Кастро Гомес обладает не меньшими средствами, чем Карлос, и он явно не отказывал ей ни в чем — ни в туалетах, ни в экипажах… Может быть, она поняла, что Кастро Гомес собирается оставить ее, и поспешила заручиться другим богатым и открытым к ее услугам кошельком? Но в таком случае куда проще было бы сказать ему: «Я — свободна, вы мне нравитесь, стоит вам пожелать — и я буду вашей». Нет! Тут есть какая-то тайна, какая-то загадка… Чего бы он только не дал, чтобы ее разгадать!