Постепенно им завладело желание отправиться в Оливаес… Нет, ему мало отомстить ей, швырнув чек ей на колени с оскорбительным пояснением! Чтобы обрести покой, он должен вырвать из ее лживой души тайну нелепого фарса… Лишь это смягчит его невыносимую муку. Он явится в «Берлогу», чтобы увидеть теперь другую женщину, которая зовется Мак-Грен, и услышать, что она ему скажет. О! Он не позволит себе никаких угроз или упреков, он будет спокоен, будет улыбаться! Пусть только она объяснит, зачем ей понадобилось лгать столь усердно и бессмысленно… Он вежливо спросит ее: «Моя дорогая сеньора, для чего был весь этот обман?» И увидит, как она заплачет… Да, его исполненная любовью тоска жаждала ее слез. Смертная мука, испытанная им в парчовых стенах парадной залы, когда Кастро Гомес тягуче раскатывал свои «р», должна была пронзить и ее грудь, на которой он еще недавно забывался в сладком сне, — прекрасную, божественно прекрасную грудь!..
Решившись, Карлос резко дернул колокольчик. Батиста, застегнутый на все пуговицы, предстал перед ним с видом готовности ко всему, что потребуется в том критическом положении, которое не могло укрыться от его глаз…
— Батиста, поспеши в отель «Браганса» и узнай, вернулся ли туда сеньор Кастро Гомес!.. Нет, погоди… Лучше подождать у входа в отель, пока он появится… Нет, лучше спросить!.. Так или иначе удостоверься, что он вернулся или не выходил из отеля. И как только удостоверишься, возвращайся в экипаже сюда как можно скорее… Возьми кучера понадежнее, он отвезет меня потом в Оливаес.
Распорядившись, Карлос немедленно успокоился. Для него было безмерным облегчением не писать Марии и не подыскивать жестоких слов, которые должны были больно ее ранить. Он медленно порвал лист с написанным обращением. Чек на двести фунтов сделал «на предъявителя». Он сам ей его отвезет… Нет, он не станет, как в романах, швырять его ей на колени. Он положит на стол конверт, где будет чек на имя мадам Мак-Грен… Внезапно он почувствовал жалость к ней. Он увидел, как она вскрывает конверт и крупные слезы, медленно и безмолвно, катятся по ее лицу… И на его глаза тоже навернулись слезы.
В эту минуту Эга из коридора осведомился, не помешает ли он.
— Входи! — крикнул Карлос.
Он продолжал молча ходить по кабинету, держа руки в карманах; Эга, тоже не произнося ни слова, подошел к окну, выходившему в сад.
— Мне нужно написать деду, что я благополучно доехал, — проговорил наконец Карлос, останавливаясь возле стола.
— Кланяйся ему.
Карлос присел к столу и потянулся за пером, но тут же откинулся на спинку стула, заложив руки за голову и закрыв глаза, как бы в полном изнеможении.
— Хочешь знать, в чем я совершенно уверен? — спросил вдруг Эга. — Анонимное письмо Кастро Гомесу написал Дамазо!
Карлос открыл глаза:
— Ты думаешь?.. Да, возможно… В самом деле, кто ж еще?
— Да больше некому, милый. Написал Дамазо.
Теперь Карлос припомнил слова Тавейры о таинственных угрозах Дамазо: что-то про скандал, который вот-вот разразится, и что Карлосу не избежать пули в лоб. Стало быть, Дамазо определенно знал о возвращении Кастро Гомеса и рассчитывал на поединок…
— Нужно уничтожить этого мерзавца! — воскликнул Эга в ярости. — У нас не будет ни мира, ни покоя, покуда жив этот бандит!..
Карлос не ответил. Эга, бледный, захлебываясь растущей в нем день ото дня ненавистью, продолжал:
— Я не могу убить его безо всякого повода! Будь у меня повод — какое-нибудь оскорбительное слово или дерзкий взгляд, — я бы его просто раздавил! Но ты должен что-то предпринять, этого нельзя так оставить! Невозможно! Здесь не обойтись без крови… Какая подлость — написать анонимное письмо! Наше счастье, наш покой беззащитны перед наглостью сеньора Дамазо. Немыслимо! Я в отчаянии, что у меня нет повода… Но у тебя он есть, воспользуйся же им и уничтожь эту гадину!
Карлос чуть заметно повел плечами.
— Он заслуживает хлыста, что верно, то верно… Однако он поступил так со мной из-за моей связи с этой сеньорой; а поскольку с ней покончено, то и со всем, что связано с ней, покончено тоже. Parce sepultis…[120] И в конце концов, он был прав, когда говорил, что она — интересантка…
Карлос ударил кулаком по столу, встал и, горько улыбаясь, произнес с нескрываемым отвращением ко всему на свете: