В обуревавшем его смятении Карлос забыл все, что намерен был ей сказать, и лишь повторял уныло какие-то нелепые слова:
— Зачем же плакать, я не понимаю, у тебя нет причин для слез…
Она прервала его:
— Выслушай меня, ради бога! Не говори ничего, позволь мне все тебе рассказать… Я послала Мелани за каретой, я хотела ехать к тебе… У меня недостало мужества открыть тебе все раньше! Я поступила дурно, ужасно, чудовищно… Но выслушай, не говори ничего, прости, я не виновата!
Рыдания душили ее. И, упав на софу, она захлебнулась отчаянным, безудержным плачем, от которого сотрясалось все ее тело и выбившиеся пряди волос метались по плечам.
Карлос стоял перед ней застывший и безмолвный. Его потрясенное и переполненное сомнениями сердце не в силах было излить свои чувства. Он лишь подумал, как грубо и низко он поступил бы, дав ей чек, который лежал у него в бумажнике и жег его стыдом. Она подняла мокрое от слез лицо и с усилием проговорила.
— Выслушай меня!.. Я даже не знаю, с чего начать. О, как много мне нужно сказать тебе, как много!.. Не уходи, сядь, выслушай меня…
Карлос хотел взять стул.
— Нет, сядь здесь, возле меня… Это придаст мне мужества… Пусть ты переменился ко мне, но сжалься, сядь со мной!
Он уступил смиренной и неотступной мольбе ее заплаканных глаз и присел на край софы, в отдалении от Марии, не ощущая ничего, кроме безмерного отчаяния. Тихим, охрипшим от рыданий голосом, не поднимая ресниц и словно перед исповедником, Мария начала рассказывать ему о своем прошлом — отрывисто, беспорядочно, прерывая свою речь бурными слезами и горькими приступами стыдливости, заставлявшими ее закрывать лицо руками.
Она не виновата! Не виновата! Он должен знать о ней все… Ее мать… Ужасно признаваться в этом, но из-за матери она вынуждена была бежать с тем, первым в ее жизни, мужчиной, ирландцем… Она прожила с ним четыре года и была ему верной женой, жила в полном уединении и занималась только домом; он непременно обвенчался бы с ней! Но он погиб на войне с Пруссией в сражении при Сен-Прива. И она осталась с дочкой и больной матерью на руках, без средств… Все пришлось продать… Она пыталась найти работу, давать уроки музыки… Но все было напрасно, и дошло до того, что два дня они сидели в темноте — не на что было купить свечей — и ели одну соленую рыбу… А Роза просила есть! Бедная малышка была голодна и нечем было ее накормить! Ах, ему не понять, что это такое, когда твой ребенок голодает! Чуть ли не из милости их отправили в Париж… И там она познакомилась с Кастро Гомесом. Это было ужасно, но что ей оставалось делать! Жизнь ее была кончена…
Она соскользнула с софы и упала к ногам Карлоса. Он не пошевелился и не произнес ни звука; разноречивые чувства терзали его душу: перенесенные ею страдания, ее материнская боль, тщетные поиски работы, голод вызывали в нем щемящую жалость, и он чувствовал, что она дорога ему больше прежнего; но тут же его охватывал ужас при мысли об этом ирландце, вдруг возникшем в ее жизни, и сердце его отвращалось от женщины, чья честь была запятнана в его глазах еще одним приключением.
Мария теперь рассказывала о Кастро Гомесе. Она прожила с ним три года и не хочет говорить о нем дурно. Она желала лишь одного: вести тихую домашнюю жизнь. Но он любил развлечения, и ей приходилось бывать на вечеринках и ужинах…
Карлос не мог больше слушать: боль разрывала ему сердце. Он оттолкнул ее руки, искавшие его рук… Все кончено! Прочь из этого дома!..
— О! Не оставляй меня! — вскричала она, отчаянно цепляясь за него. — Я знаю, что я тебя не стою! Я так несчастна! Но у меня недостало мужества, мой любимый! Ты мужчина, тебе этого не понять. Взгляни на меня! Почему ты на меня не смотришь? Взгляни хоть на миг, не отворачивайся, сжалься надо мной!
Нет! Он не хотел смотреть на нее. Он страшился ее слез, искаженного смертной мукой лица. Жар груди возле его колен мутил его разум, и все отступало — гордость, подозрения, честь, ревность… И внезапно, помимо своей воли, он сжал ее руки. А она страстными поцелуями стала покрывать его пальцы, его манжеты, из глубины своего унижения моля о милосердии.
— О, скажи, что ты меня прощаешь! Ты такой великодушный! Одно лишь слово… Скажи мне, что ты не чувствуешь ко мне ненависти, и я отпущу тебя… Скажи! Или хоть взгляни на меня, как смотрел прежде, один только раз!
Теперь уже ее губы искали его губ. Но тут слабость, охватившая все его существо, внезапно сменилась новым приступом ярости — против себя и против нее. Он грубо оттолкнул Марию и закричал: