— И в Париже нам поначалу явилось не легче… Я снова принялась искать работу. Но Париж все еще бурлил. Начались дни Коммуны… Можешь поверить — мы не раз голодали. Но все же это был не Лондон, не изгнание, и зима кончилась. Мы были в Париже, страдали вместе с нашими старыми друзьями. И все казалось менее ужасным… Вот только Роза меня заботила: она худела и бледнела на глазах. Истинной мукой было видеть, как со щек ее сходит румянец, как она бродит по мансарде печальная, в поношенном платьице… Мама страдала от сердечной болезни — от нее потом она и умерла… Иногда мне удавалось найти работу, но заработанных денег едва хватало, чтобы уплатить за жилье и не умереть с голоду. Тревога и отчаяние не покидали меня… Но я еще боролась. Жаль было маму. И Роза чахла день ото дня: она нуждалась в хорошем питании, свежем воздухе, светлой комнате… Тогда-то я и познакомилась с Кастро Гомесом в доме старой маминой подруги; она не пострадала ни от войны, ни от пруссаков, и иногда я шила для нее… Остальное тебе известно… Да я и не помню хорошо… Отчаяние мое дошло до предела… Перед моими глазами все время была бедняжка Роза, закутанная в шаль, тихонько съежившаяся в своем углу после жалкой чашки супа, не утолившей ее голода…
Мария не могла дольше продолжать и разрыдалась, уткнувшись в колени Карлосу. Он, глубоко потрясенный, гладя дрожащими руками ее волосы, только и мог сказать, что заставит ее забыть все пережитые невзгоды…
— Послушай еще немного, — промолвила Мария, вытирая слезы. Мне осталось сказать тебе только одно. Это святая правда, клянусь тебе жизнью Розы! Ни Мак-Грен, ни Кастро Гомес не пробудили моего сердца… Оно было как во сне, ничего не чувствовало, ничего не желало, пока я не встретила тебя… И еще я хочу тебе сказать…
Мгновение она колебалась, залившись краской. Потом обхватила Карлоса обеими руками, приникла к нему, пристально глядя ему в глаза. И тихо-тихо прошептала наконец, вложив в это признание всю душу:
— Не только мое сердце молчало, но и тело мое оставалось холодным, холодным как мрамор…
Он порывисто прижал ее к себе; их губы сомкнулись надолго, безмолвно дополняя новым и почти девственным чувством идеальное единение их душ.
Несколько дней спустя Карлос и Эга ехали в коляске по дороге в Оливаес, направляясь в «Берлогу».
Все утро Карлос провел с Эгой в «Букетике», рассказывая ему о своей любви, вновь, и теперь уже навсегда, бросившей его в объятия Марии; отныне они муж и жена; питая к другу полное доверие, Карлос подробно поведал ему ее печальную историю. Потом, когда жара спала, предложил поехать обедать в «Берлогу». Эга прошелся по комнате в раздумье. Наконец взял щетку и стал не спеша водить ею по своему пальто, бормоча те же слова, которыми сопровождал долгую исповедь Карлоса: «Удивительно… Странная штука — жизнь!»
По дороге, под легким ветерком с реки, Карлос продолжал говорить о Марии, о жизни в «Берлоге», изливая рвущуюся из переполненного сердца бесконечную песнь своего счастья.
— В самом деле, Эга, друг мой, я почти познал предел человеческого счастья!
— А ее домашние ничего не знают?
Никто, кроме Мелани, не догадывался о глубокой перемене в их отношениях: было решено, что мисс Сара и Домингос, первые свидетели их сближения, будут по-королевски награждены и отпущены в конце октября, когда Карлос с Марией и Розой уедут в Италию.
— Так вы едете венчаться в Рим?..
— Да… Все равно куда, были бы алтарь да епитрахиль. А в Италии всего этого предостаточно… Но есть, Эга, шип, терзающий мое счастливое сердце. Потому я и сказал «почти». Этот ужасный шип — тревога за дедушку!
— Да, ты прав — бедный старый Афонсо! Ты еще не придумал, как лучше сообщить ему об этом?..