— Что она делает там, в Синтре? — спросил Карлос.
— Погрязает в разврате. Без всякого сомнения, отдала свое сердце Дамазо… Ты понимаешь, какой смысл имеет в подобных, случаях слово «сердце»… Ты видел когда-нибудь эдакую мерзость? Что за гнусная женщина!
— А ты обожал ее, — сказал Карлос.
Эга не ответил. Когда они вернулись в гостиную, он, возненавидев вдруг богему и романтику, стал громко превозносить семью, труд, высокий человеческий долг, глотая коньяк рюмку за рюмкой. В полночь, выходя из «Берлоги», он дважды едва не упал на аллее, обсаженной акацией, и, пошатываясь, цитировал Прудона. Когда Карлос подсаживал его в коляску, верх которой Эга потребовал опустить, дабы продолжать любоваться луной, он, схватив Карлоса за рукав, стал говорить о журнале, о могучем веянии духа и мужской доблести, которое в результате их усилий пронесется над страной… Наконец, уже откинувшись на сиденье, он сорвал с себя шляпу и, подставляя голову ночному ветерку, добавил:
— Вот еще что, Карлос. Не мог бы ты свести меня с этой англичанкой?.. Под ее опущенными ресницами кроется умопомрачительная порочность… Познакомь меня с ней… Эй, пошел, кучер, трогай! Черт побери, какая дивная ночь!
Карлос остался весьма доволен первым дружеским ужином в «Берлоге». Ранее он не намеревался представлять Марию своим друзьям до того, как они поженятся, до возвращения из Италии. Но теперь «законные узы» были отложены на будущее, далекое и неопределенное. Как говорил Эга, надо подождать и дать всему идти своим чередом… Меж тем он и Мария не могли жить в полном уединении целую долгую зиму, не ощущая рядом тепла дружеских сердец. И потому, повстречавшись как-то утром с Кружесом, который на улице Святого Франциска занимал квартиру в одном доме с Марией и рассказывал ему об «английской леди», Карлос пригласил его в воскресенье поужинать в «Берлоге».
Маэстро приехал в экипаже, когда уже смеркалось, на нем был фрак с белым галстуком, и при виде Карлоса и Эги в светлых дачных костюмах он, сконфуженный своим парадом, сразу же почувствовал себя не в духе. Всякая женщина, кроме таких, как Лола и Конча, приводила его в замешательство, он терял дар речи; Мария с ее манерами «гранд-дамы», как он выразился про себя, смутила его настолько, что в ее присутствии он вовсе онемел и сидел красный, не произнося ни слова и теребя подкладку карманов. Перед ужином Карлос повел его посмотреть дом и сад. Несчастный маэстро, задевая полами плохо сидевшего на нем фрака ветки кустарника, делал жалкие попытки выдавить какую-нибудь похвалу «красоте этого уголка», но издавал лишь грубоватые неловкие восклицания вроде «шикарный видик», «чертовски красиво» и т. п. Он злился и потел, сам не понимая, как у него срываются с языка такие ужасные выражения, несовместимые с его тонким артистическим вкусом. Когда садились за стол, он уже молча страдал от приступа жестокого сплина! Даже спор о Вагнере и Верди, затеянный Марией из сострадания к нему, не заставил Кружеса разомкнуть онемевшие уста. Карлос пытался развеселить его застольной беседой и стал вспоминать об их поездке в Синтру, когда он, разыскивая Марию в отеле Лоренс, вместо нее нашел тучную матрону, усатую, с собачкой на руках, бранившуюся с мужем по-испански. Но в ответ на каждое восклицание Карлоса — «Помнишь, Кружес?», «Не правда ли, Кружес?» — маэстро, пунцовый от смущения, лишь скупо ронял «да». Так он и просидел рядом с Марией, как на похоронах, и испортил всем ужин.
После кофе решили прокатиться по окрестностям, Карлос уже взялся за вожжи, Мария, откинувшись на подушки, застегивала перчатки, но тут Эга, опасаясь вечерней прохлады, соскочил с коляски и побежал за пальто. В эту минуту на дороге послышался топот копыт — и появился маркиз.
Карлос не встречал маркиза все лето и не ждал его. Маркиз тотчас остановил лошадь и, завидев Марию, высоко приподнял над головой широкополую шляпу.
— А я-то думал, вы в Голегане! — воскликнул Карлос. — Да и Кружес мне говорил… Когда вы вернулись?
Он приехал вчера. Заглянул в «Букетик» — никого. Сейчас он направляется в Оливаес к одному из Варгасов, который женился и проводит здесь неподалеку медовый месяц.
— Какой Варгас? Толстяк, тот, что увлекается бегами?
— Нет, худой — он яхтсмен.
Карлос, повернувшись, разглядывал лошадь маркиза, маленькую, ладную кобылу красивой темно-гнедой масти.
— Новая лошадь?
— Это лошадка Дарка… Хотите, продам? Я немного тяжеловат для нее, а запрягать такую в dog-cart…