— Кто это? — спросил Карлос.
— Гимараэнс, дядя Дамазо, — ответила Мария, тоже покраснев. — Интересно, как он здесь очутился?
Ах да! Знаменитый месье Гимараэнс из «Rappel», близкий друг Гамбетты! Карлос вспомнил, что уже встречал этого патриарха в Прайсе вместе с Аленкаром. Поздоровался; тот еще раз с тем же важным видом приподнял свою карбонарскую шляпу. Эга тотчас вставил в глаз монокль, чтобы получше разглядеть легендарного дядю Дамазо, который помогал править Францией; и, когда экипаж с Марией свернул на Розмариновую улицу, а они пошли по площади к отелю «Центральный», Эга еще раз обернулся, привлеченный манерами и внушительной бородой старого революционера…
— Ну и субъект! А какая шляпа! Откуда, черт возьми, он знает дону Марию?
— Он знал ее еще в Париже… Месье Гимараэнс был дружен с ее матерью. Мария мне о нем рассказывала, Бедняга! Никакой он не друг Гамбетты, он — никто… Посылает в «Rappel» новости из испанских газет и умирает с голоду…
— Значит, Дамазо…
— Дамазо — лгун… Но я хочу знать, что это за мерзкую пачкотню ты мне прислал в «Роге Дьявола»? Что это такое?
Они медленно пошли по Атерро, и Эга рассказал Карлосу все, что ему удалось выведать. Вчера, после полудня, номер «Рога» с этой пакостной статейкой почтальон принес в «Букетик». Эга и раньше знал эту газетенку, даже был в дружеских отношениях с ее владельцем и редактором, неким Палмой, которого прозвали Палма-Жеребец, чтобы не путать с другим, добродетельным Палмой, которого зовут Конек. Эга сразу же понял, что, если Палма даже и писал статейку, вдохновлял его и помогал ему кто-то другой. Палма ничего не знал ни о Карлосе, ни о Марии, ни о квартире на улице Святого Франциска, ни о «Берлоге»… Ясно, что не ради интеллектуального удовольствия он написал этот фельетон, грозивший ему лишь неприятностями и даже, возможно, публичным избиением. Стало быть, статью ему заказали и щедро заплатили за нее. Но в таких делах всегда одерживает верх тот, у кого больше денег. Руководствуясь этим надежным принципом, Эга побежал к Палме-Жеребцу в его конюшню.
— Ты даже знаешь, где его конюшня? — с отвращением спросил Карлос.
— Да нет… Я зашел в секретариат суда и узнал адрес у одного субъекта, который был с ним связан по делам «Религиозного альманаха».
Итак, он пошел к Палме. И там само провидение устроило все как нельзя лучше. Типографская машина, уставшая печатать всякие гнусности, сломалась на пятом или шестом экземпляре пресловутого номера. К тому же Палма был зол на заказавшего статью господина, поскольку тот обманул его ожидания по части презренного металла. Так что, едва Эга предложил купить тираж, газетчик тотчас подставил широкую ладонь с обгрызенными ногтями, обуреваемый признательностью и надеждой. Эга дал ему пять фунтов — все, что у него было при себе, — и пообещал еще десять…
— Немало, но что поделаешь, — продолжал Эга. — Я как-то спасовал перед ним, не поторговался как следует… А насчет имени господина, который заказал статью, тут Палма, бедняга, стал жаловаться — мол, ему надо содержать одну испаночку и хозяин дома грозит выселением; и жизнь в Лиссабоне дорогая, а литература в нашей несчастной стране…
— Сколько он хочет?
— Сто мильрейсов. Но если припугнуть его полицией, может, сбавит до сорока.
— Обещай ему сто, обещай все что угодно, лишь бы узнать имя… Как ты думаешь, кто это?
Эга пожал плечами, медленно прочертил тростью по тротуару. И еще медленнее стал рассуждать, что заказчик явно знаком с Кастро Гомесом; он бывал на улице Святого Франциска и знает о «Берлоге»; его толкнули на это ревность или месть; он знает историю Марии; и, наконец, он трус…
— Да ты описываешь Дамазо! — вскричал Карлос, бледнея и останавливаясь.
Эга пожал плечами и снова стал чертить тростью по пыли.
— А может, и нет… Кто знает! Впрочем, мы это скоро узнаем — я уговорился встретиться с Палмой в три часа в «Лиссабонце»… Лучше всего нам пойти вместе. Ты взял деньги?
— Если это Дамазо, я его убью! — пробормотал Карлос.
У него не было необходимой суммы. Друзья поехали в контору Виласы. Управляющий уехал в Мафру, к своему крестнику. Карлосу пришлось отправиться к старому Кортесу, портному деда, и попросить у него сто мильрейсов. Когда около четырех часов они вышли из экипажа у дверей «Лиссабонца», на площади Санта-Жуста, Палма в потертом бархатном сюртуке и светлых кашемировых брюках в обтяжку, стоя у дверей, закуривал папиросу. Он порывисто протянул руку Карлосу, но тот руки ему не подал. И Палма, с повисшей в воздухе рукой, не обижаясь, сказал, что он как раз собрался уходить; он уже устал ждать там, наверху, за стаканом холодного грога. Впрочем, не стоило сеньору Майа беспокоить себя и приходить самому…