Несчастный «спортсмен»! Листок бумаги, который исписывал Эга, мало-помалу нагонял на него тоскливый страх. Святый боже! Зачем все эти церемонии в письме Карлосу, с которым он был так дружен? Довольно было бы и одной строчки: «Дорогой Карлос, не сердись, прости, это была шутка». Так нет же! Целая страница мелким почерком, да еще со вставками между строк! Вот Эга переворачивает лист, обмакивает перо, видно, стекающим с него унизительным фразам не будет конца! Дамазо не удержался и потянулся через стол к бумаге:
— Послушай, Эга, правда письмо не будет опубликовано?
Эга подумал, держа перо в воздухе:
— Пожалуй, нет… Я даже уверен, что нет. Карлоса смягчит ваше раскаяние, и он, разумеется, положит письмо в ящик стола и забудет о нем.
Дамазо вздохнул с облегчением. Слава богу! Так-то лучше между друзьями! А что до раскаяния, он и сам хотел его проявить! Статья и в самом деле глупость… Да что поделаешь? Когда дело касается женщин, он всегда такой: ярится, как лев…
Он стал обмахиваться платком, успокаиваясь и мало-помалу вновь обретая вкус к жизни. Наконец, он даже закурил сигару, бесшумно встал и подошел к Кружесу, который, ковыляя по гостиной и разглядывая достопримечательности, задержался у фортепьяно с разложенными на нем нотами.
— Ну как, Кружес, сочинили что-нибудь новенькое?
Кружес, красный как рак, промычал, что не сочинил ничего.
Дамазо постоял минуту с ним рядом, жуя сигару. Затем, бросив тревожный взгляд на стол, где Эга все продолжал писать, пробормотал над плечом маэстро:
— Ну и в переплет я попал! Если бы мы не были друзьями… Я бы не отступил! Но вы понимаете, если этим письмом все будет улажено и если Карлос положит его в ящик…
Тут Эга поднялся из-за стола и с листом в руке медленно подошел к Дамазо, просматривая написанное.
— Прекрасно, это все уладит! — воскликнул он, дочитав бумагу. — Документ составлен в виде письма Карлосу, так лучше всего. Вы перепишете и подпишетесь. Вот послушайте: «Ваша милость сеньор…» Понятно, вы обращаетесь к нему «ваша милость» — это документ, касающийся чести… «Ваша милость сеньор… Поскольку Ваша милость через посредство Ваших друзей Жоана да Эги и Виторино Кружеса изволили выразить возмущение, вызванное у Вас некой статьей в газете «Рог Дьявола», черновик которой написал я и я же способствовал ее публикации, то честно и открыто заявляю Вашей милости и признаю, что эта статья содержит сплошь ни с чем не сообразные лживые измышления; единственным оправданием моим может служить лишь то, что написал я ее и послал в редакцию в состоянии полного опьянения…»
Эга остановился. И обратился не к Дамазо, который от изумления даже выронил на ковер сигару, а к Кружесу:
— Ты, возможно, находишь, что сказано слишком сильно?.. Но я так написал потому, что это — единственный способ спасти достоинство нашего Дамазо.
И Эга принялся развивать свою мысль, доказывая, насколько она великодушна и удачна, в то время как опешивший Дамазо подбирал с ковра сигару. Ни Карлос, ни сам Эга не желают, чтобы Дамазо в письме (которое может получить огласку) объявил, что «клеветал оттого, что он — клеветник». Стало быть, нужно изыскать для этой клеветы какую-нибудь случайную, не зависящую от воли человека причину, которая сняла бы с него всякую ответственность за свои поступки. А когда речь идет о светском и женолюбивом молодом человеке, то лучше всего сказать, что он был пьян!.. Ничего постыдного в этом нет… И сам Карлос, и все присутствующие, люди порядочные и воспитанные, напивались, и не раз! Не говоря уже о древних римлянах, у которых пьянство считалось элементом гигиены и атрибутом роскоши, разве мало великих людей в Истории любили выпить? В Англии это считалось таким шиком, что Питт, Фокс и другие никогда не выступали в палате общин, не набравшись до краев. А Мюссе, например, — вот уж пьяница! Да и везде — в Истории, Литературе, Политике — повсюду конца нет попойкам… Стало быть, как только Дамазо объяснит, что был пьян, честь его спасена. Он — порядочный человек, который просто перебрал и позволил себе бестактность… Только и всего!
— Разве не так, Кружес?
— Да, вероятно, он был пьян, — робко прошептал маэстро.
— А вы как думаете, Дамазо? Скажите откровенно.
— Да, я был пьян, — пролепетал несчастный.
Эга тотчас продолжил чтение: «Теперь, когда я очнулся, я признаю и заявляю, как всегда признавал и заявлял, что Ваша милость — в высшей степени благородный человек; и другие лица, коих я в состоянии опьянения осмелился обливать грязью, на самом деле заслуживают лишь всяческого почитания и похвал. И еще заявляю, что если случайно я вновь оброню хоть одно слово, оскорбительное для Вашей милости, то прошу Вашу милость и всех, кто его услышит, полагать все сказанное подобной же бессмысленной болтовней под воздействием винных паров, ибо из-за порока, распространенного в нашем роду, мне нередко случается оказываться в состоянии сильного опьянения… С полным уважением к Вашей милости и т. д. …» Тут Эга повернулся на каблуках, положил черновик на стол и, прикурив от сигары Дамазо, дружески и добродушно пояснил, зачем понадобилось это признание в неизлечимом пьянстве и болтливости. Это опять же вызвано желанием оградить спокойствие «нашего Дамазо». Приписав все неосторожные поступки, которые он еще может совершить, наследственной невоздержанности, в которой он столь же мало виноват, как и в том, что он маленький и толстый, Дамазо навсегда освободится от возможных неудовольствий со стороны Карлоса…