— На вас, Дамазо, находит стих, вы словоохотливы… Однажды вы забудетесь, и в Клубе или во время театрального разъезда у вас невольно вырвется словечко против Карлоса. Без этой предосторожности все может начаться сначала: плевок в лицо, дуэль… А тут вы обретаете то, чего жаждут столь многие в нашем девятнадцатом веке, — безответственность!.. И для семьи вашей нет никакого позора, ведь у вас нет семьи. Одним словом, вы согласны?
Бедняга Дамазо слушал его подавленный; он нервничал, не понимая громких фраз о врожденном пороке и XIX веке. Но им владело лишь одно желание: покончить с этим, возвратиться в свой спокойный мирок, где нет ни рапир, ни плевков в лицо. Он бессильно пожал плечами:
— Ну что я могу сделать? Лишь бы не было разговоров…
И Дамазо сел к столу, вставил новое перо в ручку, выбрал лист бумаги, на котором монограмма сияла поярче, и начал переписывать письмо своим каллиграфическим почерком, с нажимом, так четко, будто это гравюра на стали.
Тем временем Эга, расстегнув редингот и пыхая сигарой, прохаживался вокруг стола, ревниво следя за строчками, выводимыми умелой рукой Дамазо, украшенной массивным кольцом с гербом. Вдруг Эга насторожился: Дамазо перестал писать и перо его замерло в воздухе. Черт бы его побрал! Чего доброго, в этом тучном теле поднялся со дна последний остаток достоинства и призвал к бунту?.. Но тот поднял на него помутневшие глаза:
— «Опьянение» пишется через «я» или через «е»?
— Через «я», Дамазо, через «я», — ласково отозвался Эга. — Превосходно получается… А какой у вас красивый почерк, дружище!
Несчастный обрадовался похвале и окинул взглядом плоды собственных усилий, искренне гордясь своим редким дарованием.
Когда письмо было переписано, Эга сличил его с черновиком и расставил знаки препинания. Надо, чтобы документ выглядел как можно шикарнее.
— Кто ваш нотариус, Дамазо?
— Нунес с улицы Золота… А что?
— О, ничего особенного. В подобных случаях всегда следует осведомиться… Чистая формальность… Что ж, друзья, письмецо получилось на славу: какая бумага, какой почерк, какой стиль!
Эга вложил листок в конверт, на котором красовался девиз: «Я — могуч!», и бережно опустил его во внутренний карман редингота. Затем, взявшись за шляпу, он дружески-фамильярно похлопал Дамазо по плечу:
— Что ж, Дамазо, поздравим друг друга! Ведь дело могло кончиться вне этих стен страшным кровопролитием! А так — одно удовольствие… Ну, прощайте… Не провожайте нас… Самые шикарные званые вечера по понедельникам, не так ли? И кого там только не бывает, верно? А вы туда не ходите, дружище… Прощайте!
Но Дамазо все же проводил их по коридору, необычно молчаливый, поникший и унылый. На лестничной площадке он задержал Эгу и высказал еще одно опасение:
— Письмо никому не будет показано, правда, Эга?
Эга пожал плечами. Документ принадлежит Карлосу… Но Дамазо знает — Карлос такой превосходный, такой великодушный человек!
Неуверенность, которая продолжала грызть душу Дамазо, исторгла из груди его вздох:
— И этого человека я звал своим другом!
— Жизнь полна разочарований, дорогой Дамазо, — заметил Эга, весело сбегая по ступенькам.
Когда экипаж остановился у сада Звезды, Карлос в нетерпении уже ожидал друзей у железных ворот: он опаздывал в «Берлогу» к обеду. Он тут же сел в экипаж, потеснив маэстро, и крикнул кучеру, чтобы гнал к Лорето.
— Ну что, сеньоры, будет кровопускание?
— У нас есть кое-что получше! — закричал Эга в грохоте колес, доставая конверт.
Карлос прочел письмо Дамазо. И был несказанно удивлен: