— Невероятно!.. Это унижает весь род человеческий!
— Дамазо — не весь род человеческий, — возразил Эга. — Какого черта ты еще ждал от него? Что он будет драться?
— Не знаю, но мне жаль его… Что мы будем делать с этим письмом?
Эга считал, что публиковать его не надо: оно возбудит любопытство, поползут слухи о статье в «Роге» и разразится тот самый скандал, который они замяли с помощью тридцати фунтов. Но надо сохранить письмо для устрашения Дамазо, чтобы утихомирить и обезвредить его на долгие годы.
— Ну что ж, — сказал Карлос, — я отомщен вполне, даже более того. Оставь письмо себе, оно — твое произведение, и делай с ним что хочешь…
Эга с удовольствием спрятал письмо, а Карлос, хлопнув маэстро по колену, спросил, как он держался, выполняя миссию чести.
— Хуже не придумаешь, — закричал Эга. — Не мог скрыть жалости и вел себя отнюдь не как мы уговаривались: хотел сесть за фортепьяно, без конца возился со своими ботинками…
— Еще бы! — воскликнул Кружес, вздыхая наконец с облегчением. — Вы же велели одеться поторжественней, вот я и мучился в новых лаковых ботинках: еле вытерпел эту пытку!
Он поспешно стащил с ноги ботинок, и его бледное лицо отразило блаженство.
На другой день после обеда, когда юго-восточный ветер бросал в оконные стекла тяжелые капли дождя, Эга сидел в курительной в глубоком кресле, грея ноги у огня, и перечитывал письмо Дамазо. И мало-помалу в душе его пробудилась досада: столь потрясающее свидетельство человеческого малодушия, крайне любопытное для медицины и искусства, — и навсегда останется безвестным в темноте выдвижного ящика!.. Сколь поистине грандиозный эффект произвело бы это признание «нашего выдающегося спортсмена», появись оно в один прекрасный день в «Иллюстрированной газете» или в новой «Вечерней газете» в рубрике «Светская хроника» под заголовком «Вопрос чести»! Вот был бы урок справедливости, преподанный общественной морали!
Все лето, точнее — со времени пребывания в Синтре, Эга ненавидел Дамазо за то, что тот — любовник Ракели, за то, что ради этого толстозадого дурака она навек забыла и «Виллу Бальзак», и утренние часы на черном атласном покрывале, и его нежные поцелуи, и стихи Мюссе, которые он ей читал, и все поэтическое очарование их любви. День ото дня Дамазо становился все более невыносим Эге: его сияюще-хвастливый вид избранника, вид собственника, когда он прогуливался в обществе Ракели по улицам Синтры в белом фланелевом костюме; секреты, которые он вечно нашептывал ей на ухо; небрежность, с которой он, проходя мимо, указывал ей на него, Эгу… Ненависть Эги достигла предела, и он без конца размышлял, как лучше отомстить Дамазо: избить, оскорбить, осмеять — лишь бы выставить сеньора Салседе в глазах Ракели презренным ничтожеством, пустым и плоским, как лопнувший шар…
А теперь провидение дало ему в руки письмо, в котором его враг торжественно провозглашает себя пьяницей. «Я — пьяница, я всегда пьян»! Так пишет на бумаге с золотой монограммой этот самый сеньор Салседе, поджав хвост и пресмыкаясь перед занесенной над ним палкой, как нашкодивший пес!.. Ни одна женщина такого не стерпит. Неужели же надо похоронить столь неопровержимое доказательство на дне ящика стола?
К сожалению, опубликовать письмо в «Иллюстрированной газете» или в «Вечерней газете» нельзя — это повредит Карлосу. Но почему бы не показать его «по секрету» как психологическую диковинку Крафту, маркизу, Телесу, Гувариньо, кузену Коэна? Можно даже доверить копию Тавейре, а тот, все еще держа зло на Дамазо из-за ссоры в заведении Толстой Лолы, побежит читать его, тоже «по секрету», в Гаванский Дом, в бильярдную Клуба, к Силве, за кулисы театра-варьете… Не пройдет и недели, как сеньора дона Ракел неизбежно узнает, что избранник ее сердца, по его собственному признанию, — клеветник и пьяница!.. Великолепно!..
Столь великолепно, что Эга, отбросив все сомнения, отправился наверх переписывать письмо. Но едва он успел сесть за стол, как вошел слуга с телеграммой от Афонсо да Майа, возвещавшей о его прибытии на следующий день в «Букетик». Эге пришлось выйти и телеграфировать об этом Карлосу в Оливаес.
Карлос приехал в тот же вечер, к ночи, продрогший, с большим багажом, — он окончательно покинул Оливаес. Мария Эдуарда также вернулась в Лиссабон, в квартиру на улице Святого Франциска, заново отделанную под надзором мамаши Кружеса и снятую Карлосом на сей раз на полгода. Карлос выглядел огорченным, ему жаль было расставаться с «Берлогой». После ужина, сидя с Эгой у камина и куря сигару, он без конца вспоминал проведенные там веселые деньки, свой домик, утреннее купанье в большой бочке, праздник бога Чи, гитаристов, привезенных маркизом, долгие беседы за кофе при открытых окнах, когда вокруг зажженных ламп вились мотыльки… Оба надолго замолчали, задумчиво глядя на огонь и слушая, как снаружи, под зимним ветром, струи дождя хлестали в оконные стекла в безмолвии ночной тьмы.