— Отличные сигары!
— Превосходный коньяк!
Эга в отчаянии воздел руки. Вот какими соблазнами совращают здесь честного гражданина, не давая ему поддержать отечественную словесность, — табачным зельем и выпивкой!.. Кстати, не только литература влечет его на вечер. Там Кружес будет играть одно из своих «Осенних размышлений», надо позаботиться об аплодисментах.
— Ни слова больше! — вскричал Карлос, вскакивая с кресла. — Я совсем забыл о Кружесе!.. Это долг чести! В путь!
И, поцеловав руку сидевшей у фортепьяно Марии, друзья, пораженные красотой зимней ночи, такой ясной и тихой, медленно пошли по улице, и Карлос еще дважды обернулся, чтобы взглянуть на освещенные окна.
— Я рад, что мы уехали из Оливаеса! — воскликнул он, беря Эгу под руку. — Здесь по крайней мере можно собираться для дружеских бесед и литературных занятий…
Он намеревался сменить мебель в гостиной, чтобы сделать ее еще уютнее, а смежную боковую комнату превратить в курительную, задрапировав ее своими индийскими покрывалами; и назначить постоянный день недели, когда к обеду будут приходить друзья… Так они осуществят свою давнюю мечту: образуют сенакль любителей искусства… Кроме того, ведь им предстоит издавать «Обозрение», и это будет ни с чем не сравнимая интеллектуальная забава. Все это позволит им провести зиму «с настоящим шиком», как говаривал «покойный» Дамазо.
— Вот это и есть, — подвел итог Эга, — просвещение отечества. Мы с тобой, мой милый, безусловно, станем великими деятелями!..
— Если захотят воздвигнуть мне памятник, — весело сказал Карлос, — пусть он красуется здесь, на улице Святого Франциска… Какая чудесная ночь!
Они подошли к подъезду театра Триндаде в ту минуту, когда к нему подъехала карета и из нее вышел мужчина с апостольской бородой, весь в черном и в широкополой шляпе по моде 1830 года. Он прошел мимо друзей, пряча в кошелек полученную от кучера сдачу, и не заметил их. Но Эга его узнал.
— Это дядя нашего Дамазо, великий радетель за народ!
— И, если верить признаниям Дамазо, тоже пьяница! — смеясь, напомнил Карлос.
Внезапно наверху, в зале, загремели аплодисменты, Карлос, отдавая пальто швейцару, выразил опасение, что аплодируют Кружесу…
— Да нет! — заверил его Эга. — Это аплодисменты оратору!
И действительно, едва они поднялись по украшенной цветами лестнице в фойе, где о чем-то шептались двое мужчин во фраках, они услыхали раскатистый голос, громоподобную и высокопарную речь провинциального оратора, который, растягивая гласные, взывал со сцены к «христианской душе Ламартина»!..
— Это Руфино, он великолепен! — прошептал Телес да Гама, который стоял у двери в зал, пряча за спиной дымящуюся сигару.
Карлос, особенно не любопытствуя, стал рядом с Телесом. Но высокий и худой Эга протиснулся вперед по красной ковровой дорожке. По обе стороны прохода до самой сцены ряды скамей с соломенными сиденьями были забиты публикой — повсюду оживленные, восхищенные лица; в передних рядах преобладали дамские шляпки со светлыми пятнами перьев или цветов. Возле колонн, поддерживающих галерею, стояли мужчины, завсегдатаи Клуба, Гаванского Дома, министерских канцелярий, — одни во фраках, другие в сюртуках. Эга увидел сеньора Соузу Нето, задумчиво подперевшего большим и указательным пальцами острый подбородок с жидкой бородкой; за ним, выставив свой вихор, стоял Гонсало; чуть подальше — маркиз, обмотанный белым шелковым кашне; а еще дальше — группа молодых людей из Жокей-клуба: оба Варгаса, Пиньейро, Мендонса — они слушали чемпиона красноречия с явным недоумением и скукой. Наверху, над бархатным барьером галереи, сидели женщины в светлых платьях, слегка обмахивающиеся веерами; за ними стояли мужчины, среди которых Эга узнал Невеса — новоиспеченного советника; он стоял скрестив руки на груди, в петлице его дурно сшитого фрака торчала камелия.
Пламя газовых рожков резко колебалось в ярко освещенном зале со стенами мягкого канареечного оттенка, расчерченными полосками зеркал; от газа было душно. Время от времени робкий кашель нарушал тишину и тотчас же заглушался носовым платком. В ложе, отгороженной от галереи переборками и украшенной вишневыми бархатными портьерами, стояли два пустые кресла с позолоченными спинками, торжественно выставляя напоказ сиденья, обтянутые узорчатым штофом королевского алого цвета.
Меж тем на сцене Руфино, бакалавр из провинции Траз-оз-Монтес, смуглый мужчина с эспаньолкой, простирая руки, восхвалял ангела, «ангела милосердия, бьющего атласными крыльями в небесной синеве…». Эга не понимал, о чем идет речь, он был зажат между обливавшимся потом тучным священником и прапорщиком в темных очках. Наконец Эга не вытерпел: «О чем это он?» Священник, чье лоснящееся лицо сияло воодушевлением, пояснил: