Речь Праты вызвала массовое и бесшумное бегство, которого не могло сдержать шиканье старательного распорядителя праздника, стоявшего на ступеньках у сцены. В зале остались только дамы да несколько пожилых чиновников, которые тщетно пытались, приложив ладонь к уху, вслушиваться в молитвенное бормотание оратора.
Эга, тоже сбежавший из «цветущего рая Миньо», снова столкнулся с сеньором Гимараэнсом.
— Какая тоска, а?
Демократ согласился, что оратор не очень-то заинтересовал публику… Потом, ухватив Эгу за пуговицу фрака, он сказал:
— Надеюсь, у вас не создалось впечатления, что я на стороне племянника и защищаю его…
Ну, разумеется, нет! Эга прекрасно понял, что Гимараэнс не питает к Дамазо никакой родственной привязанности.
— Отвращение, сеньор, одно отвращение. Когда он впервые приехал в Париж и узнал, что я живу в мансарде, он даже не зашел ко мне! Этот недоумок корчит из себя аристократа… Но вы-то знаете, что он сын биржевого спекулянта!
Он достал портсигар и важно добавил: — Его мать, моя сестра, — хорошего рода. Несчастливо вышла замуж, но была из порядочной семьи! При моих взглядах, как вы понимаете, все это дворянство, грамоты, гербы — blague и еще раз blague! Но если обратиться к португальской истории… Гимараэнсы да Байррада — голубая кровь.
Эга улыбнулся, вежливо соглашаясь.
— Вы скоро уезжаете в Париж?
— Завтра же, через Бордо… Теперь, когда шайка маршала Мак-Магона, герцога де Брольи и Деказа полетела ко всем чертям, можно хотя бы дышать…
В этот момент проходившие мимо рука об руку Телес и Тавейра обернулись и с любопытством посмотрели на сурового старика во всем черном, громко рассуждавшего с Эгой о маршалах и герцогах. Эга заметил на сей раз, что на борце за демократию был новый кашемировый редингот; его старая шляпа выглядела внушительно, и Эга с удовольствием продолжил беседу со столь безупречным и почтенным джентльменом, который явно произвел впечатление на его друзей.
— Республика и в самом деле, — заметил он, идя рядом с сеньором Гимараэнсом, — кое в чем себя скомпрометировала!
— Погубила! А я, дорогой сеньор, оказался не у дел лишь за то, что позволил себе высказать несколько горьких истин на анархистском митинге. Меня даже уверяли, что на заседании кабинета министров маршал Мак-Магон, солдафон этакий, стучал кулаком по столу и вопил: «Ce sacre Guimaran, il nous embete, faut lui donner du pied dans le derriere!»[147] Меня там не было, сам я не слышал, но меня уверяли… В Париже, поскольку французы не могут произнести «Гимараэнс», а я терпеть не могу, чтобы мое имя коверкали, я подписываюсь «месье Гимаран». Два года назад я был в Италии, там меня именовали «синьор Гимарини». И если теперь я поеду в Россию, кто знает, не придется ли мне стать «господином Гимаровым…». Терпеть не могу, когда коверкают мое имя!
Они подошли к дверям зала. Опустевшие длинные скамьи под ярким газовым светом являли собой печальное зрелище уныния и скуки; а на сцене Прата бубнил свое, засунув руку в карман и уткнув нос в тетрадку, но теперь от этого тощего пугала до зрителей не доносилось ни звука. Однако маркиз, замотанный шелковым кашне, выходя из зала, сказал Эге мимоходом, что человечек этот знает толк в своем деле, разбирается в стрижке деревьев и цитирует Прудона.
Эга продолжал медленно прохаживаться по фойе с сеньором Гимараэнсом; повсюду слышались громкие голоса, и многие мужчины журили. Сеньор Гимараэнс иронизировал, находя, что цитировать Прудона здесь, в этом театришке, когда речь идет о навозе в провинции Миньо, — ужасная пошлость!
— О, Прудона у нас часто поминают, — смеясь, заметил Эга. — Он для нас вроде сказочного чудовища. Даже государственные советники знают, что, по Прудону, собственность — кража, а бог — зло…
Демократ пожал плечами:
— Он — великий человек, сеньор! Необычайный человек! В нашем веке есть три великих имени: Прудон, Гарибальди и мой кум!
— Кум! — воскликнул изумленный Эга.
Так Гимараэнс в Париже называл в дружеском кругу Гамбетту. Тот, завидев Гимараэнса, всякий раз издали кричал по-испански: «Hombre, compadre!» Ha что он тотчас отвечал: «Compadre, caramba!»[148] Отсюда и пошло это прозвище, и Гамбетту оно всегда смешило. Ведь он тоже южанин и славный малый, открытая душа и патриот!
— Да-да, дорогой сеньор! И еще какой!
Тут Эга предположил, что сеньор Гимараэнс, связанный с «Rappel», несомненно, должен преклоняться перед Виктором Гюго…
— О, дорогой мой сеньор, это не человек, а целый мир!
И сеньор Гимараэнс, еще выше подняв голову, торжественно повторил:
— Целый мир!.. Каких-нибудь три месяца назад он сказал вашему покорному слуге нечто весьма тронувшее его сердце!