— Долой предателя!
Вмешался Коэн и стал уверять, что португальский солдат храбр, хоть и на турецкий манер — не дисциплинирован, но отважен.
И даже Карлос серьезно заметил:
— Нет, сеньор… Никто не побежит, и каждый сумеет умереть достойно.
Эга взорвался. Что они все принимают героическую позу? Неужели они не знают, что эта нация после пятидесяти лет конституционализма, взращенная в передних Байши, воспитанная в дешевых лицеях, изъеденная сифилисом, пропитанная пылью канцелярий, по воскресеньям смешиваемой с пылью Городского бульвара, что эта нация давно утратила свою силу, равно как и характер, и сделалась самой слабой, самой трусливой нацией Европы?..
— Таковы лиссабонцы, но не португальцы, — возразил Крафт.
— Лиссабон и есть Португалия! — закричал Эга, — Кроме Лиссабона, в ней нет ничего. Вся страна уместилась между Аркадами и Сан-Бенто!..
— Самая презренная нация Европы! — продолжал он орать. А наша армия! Полк после двухдневного перехода целиком попал в госпиталь! И он сам, своими глазами, видел в день открытия Кортесов, как шведский матрос, здоровенный северянин, размахивая кулаками, обратил в бегство роту солдат; наши солдатики удирали буквально со всех ног, так что патронташи колотили их по задницам; а офицер в ужасе укрылся на лестнице, и там его вырвало.
Гости не верили. Нет, нет, это невероятно!.. Но если он это сам видел, черт побери… Ну да, может быть, однако вряд ли здесь обошлось без игры воображения…
— Клянусь здоровьем моей матери! — взревел разъяренный Эга. Но тут же смолк. Коэн коснулся его руки. Коэн желал говорить.
Коэн желал сказать, что будущее в руце божьей. Испанцы и в самом деле способны замыслить вторжение, он в это верит, особенно если они потеряют Кубу. В Мадриде ему все об этом говорили. И даже заключаются уже подряды на военные поставки…
— Эспаньолады, галисьяды! — проворчал Аленкар сквозь зубы, хмурясь и крутя ус.
— В Мадриде, в «Отель де Пари», — продолжал Коэн, — я познакомился с одним высоким должностным лицом, и сей господин заявил мне с уверенностью, что он не теряет надежды окончательно обосноваться в Лиссабоне; Лиссабон весьма пришелся ему по вкусу, когда он лечился здесь на водах. И я полагаю, что многие испанцы ждут не дождутся присоединения к Испании новых земель, чтобы поправить свои дела!
При этих словах Коэна Эга просто впал в экстаз я в волнении прижимал руки к груди. О! Какое великолепное разъяснение! О! Сколь проницательно все осмыслено!
— Ах этот Коэн! — восклицал он, призывая присутствующих разделить с ним его восторг. — Как тонко все осмыслено! Какое блестящее разъяснение! А, Крафт? А, Карлос? Восхитительно!
Все вежливо восхищались тонкостью суждений Коэна. Тот благодарил, растроганный, поглаживая бакенбарды рукой, на которой сверкал бриллиант. В эту минуту лакеи начали обносить гостей горошком в белом соусе, приговаривая:
— Petits pois a la Коэн…[34]
A la Коэн? Каждый из гостей со вниманием проглядел еще раз меню. И там было написано: «Овощи — Petits pois a la Коэн». Дамазо с воодушевлением объявил, что это «шикарно». Открыли шампанское, и был провозглашен тост за здоровье Коэна!
Банкротство, вторжение, родина — все было забыто, ужин кончался весело. Звучали тосты, пылкие и витиеватые: даже сам Коэн, с улыбкой взрослого, уступающего капризу ребенка, выпил за Революцию и Анархию — тост, который провозгласил Эга с яростным блеском в глазах. На скатерти там и тут валялись очистки от фруктов, поданных на десерт; в тарелке Аленкара окурки сигар были перемешаны с изжеванными остатками ананаса. Дамазо, навалившись на Карлоса, восторженно расхваливал его английских лошадей и фаэтон, самый красивый, какой только видели улицы Лиссабона. Эга после своего революционного тоста вдруг безо всякого повода напустился на Крафта и стал всячески поносить Англию, говоря, что ей не место среди мыслящих наций, и угрожал ей социальной революцией, которая утопит ее в крови, на что Крафт, как всегда невозмутимый, лишь качал головой и продолжал колоть орехи.
Подали кофе. И поскольку застолье длилось уже целых три часа, все поднялись из-за стола, докуривая сигары, беседуя с тем оживлением, которое придает разговору выпитое шампанское. Зала с низким потолком, где долго горели пять газовых рожков, наполнилась удушливым жаром; в клубах сигарного дыма витали ароматы наливок и ликеров.
Карлос и Крафт, спасаясь от духоты, вышли на веранду глотнуть воздуха; и там снова, повинуясь родству вкусов, которое заставляло их искать общества друг друга, возобновили разговор о коллекции Крафта в Оливаесе. Крафт сказал Карлосу, что действительно ценная и редкая вещь в его коллекции — голландский шкаф XVI века, ну еще, пожалуй, кое-какая бронза, фарфор и оружие…