Вскоре Тавейра принес в «Букетик» сногсшибательную историю: накануне в Клубе (сам он там не был, но ему рассказали) некий субъект по имени Гомес в кругу лиц, обсуждавших семейство Майа, громко сказал, что Карлос — осел! Дамазо, который до того сидел в стороне, погруженный в «Обозрение», вскочил, смертельно бледный, и заявил, что, имея честь быть другом сеньора Карлоса да Майа, он съездит сеньора Гомеса тростью по физиономии, если тот осмелится еще хоть раз сказать что-либо подобное о его друге; сеньор Гомес проглотил оскорбительную угрозу, опустив глаза долу, будучи от рождения рахитичного склада и еще потому, что нанимает квартиру в доме, принадлежащем Дамазо, и давно задолжал за нее. Афонсо да Майа счел поведение Дамазо отменным и выразил желание, чтобы Карлос пригласил сеньора Салседе в «Букетик» к ужину.
День, когда Дамазо получил приглашение, был для него прекрасен, будто соткан из золота и лазури. Но еще более прекрасным было то утро, когда Карлос, несколько смущенный, еще не встав с постели, принял его в спальне, словно давнего друга. Так началось их приятельство. Дамазо стал обращаться к Карлосу на «ты». В ближайшую неделю в нем открылись разного рода полезные таланты. Так, он был отправлен оплатить пошлину в таможне за прибывший для Карлоса гардероб (Виласа в это время уехал в Алентежо). Появившись в «Букетике», когда Карлос готовил статью для «Медицинской газеты», Дамазо предложил переписать ее и обнаружил превосходный почерк, чудо каллиграфии; с тех пор он проводил целые часы за письменным столом Карлоса: прилежный и красный от усердия, он, высунув кончик языка и выпучив глаза, копировал всякого рода журнальные заметки и материалы для книги Карлоса. Такая преданность заслуживала дружеского «ты». И Карлос перешел с ним на «ты».
Дамазо меж тем подражал Карлосу в каждой мелочи, начиная с бороды, которую он тоже начал отпускать, и кончая моделью ботинок. Он посещал лавки старьевщиков и возил целыми каретами всякий археологический мусор: старые подковы, обломки изразцов, ручку от чайника… И если по пути встречал кого-либо из знакомых, останавливал его и, приоткрывая дверцу кареты, словно вход в святилище, хвалился своими приобретениями:
— Каково? Настоящий шик! Еду показать сеньору Майа. Взгляните-ка на это, а? Неоспоримое средневековье, эпоха Людовика Четырнадцатого. Карлос умрет от зависти!
В счастливой этой дружбе Дамазо выпадали, однако, и часы испытаний. Нелегко ему было, сидя молча в кресле, слушать нескончаемые дискуссии Карлоса с Крафтом об искусстве и науках. И — о чем Дамазо поведал позднее — порой он немного обижался, когда в лаборатории Карлос и Крафт использовали его тело для опытов с электричеством… «Они были как два демона, которые колдовали надо мной, — говорил он сеньоре графине де Гувариньо, — именно тогда я проникся отвращением к спиритизму!»
Но за все это он бывал вознагражден по-королевски, когда на диване в Клубе или за чаем в гостях он мог сказать, проведя рукой по волосам:
— Сегодня мы с сеньором Майа провели божественный день! Рассматривали его коллекцию оружия, антикварные вещи, беседовали… Шикарный день! А завтра у нас с утра с ним дела… Поедем за подушками…
В это воскресенье они действительно должны были отправиться за подушками в Лумьер. Карлос задумал украсить свой будуар старинными атласными подушками, отделанными двухцветным бисером и золотым шитьем. Старый Абраам облазил в их поисках весь Лиссабон со всеми предместьями и наконец известил Карлоса, что отыскались две драгоценные подушки — so beautiful! oh! so lovely! [35] — в доме сеньор Медейрос, которые ждут сеньора Майа в два часа…
Уже трижды Дамазо кашлял и смотрел на часы, но, видя, что Карлос спокойно читает журнал, вновь принимал ленивую позу шикарного светского человека, изучающего «Фигаро». Наконец в комнатах часы эпохи Людовика XV серебряно проиграли два раза.
— Вот это новость! — воскликнул вдруг Дамазо, хлопая себя по ляжке. — Посмотри-ка, о ком тут пишут! О Сюзанне! О моей Сюзанне!