Карлос не отрывал глаз от страницы журнала.
— Карлос! — воззвал к нему Дамазо. — Сделай милость, послушай! Послушай, какая новость! Сюзанна — это одна крошка, которую я знавал в Париже… Какой у нас был роман! Она так пылала ко мне страстью, даже хотела отравиться, черт побери! «Фигаро» сообщает, что она дебютировала в Фоли-Бержер. О ней говорят! Здорово, а? Шикарная девочка… «Фигаро» расписывает ее любовные приключения, разумеется, про нас с ней им тоже известно… В Париже всегда все известно. Надо же — Сюзанна! У нее премиленькие ножки! А чего мне стоило отделаться от нее!
— Женщины! — пробормотал Карлос, еще более углубившись в журнал.
Едва Дамазо заводил разговор о «своих победах», он уподоблялся нескончаемому, неудержимому потоку, ибо жил в твердом убеждении, что все женщины, если они несчастны, несчастны оттого, что обольщены его персоной и туалетами. В Лиссабоне и в самом деле было почти так. Богатого, принятого в обществе, разъезжающего в карете парой Дамазо спешили обворожить нежными взглядами все столичные барышни. И в demi-monde[36], как он сам говорил, «он пользовался большим успехом». С юности он был известен в столице тем, что сдавал бесплатно квартиры благосклонным к нему испанкам, а одной даже нанимал помесячно карету; эта неслыханная щедрость скоро создала ему в публичных домах славу Дона Жоана V.
Прославился он также и своей связью с виконтессой да Гафанья, набеленной и раскрашенной мумией, пропустившей через свою постель всех полноценных мужчин в стране; она приближалась к пятидесяти, когда Дамазо сделался ее любовником, и, верно, не таким уж удовольствием было для него сжимать в объятьях этот скрипучий и похотливый скелет, но о ней говорили, что в юности ей довелось делить ложе с королем и ее слюнявили августейшие усы; Дамазо, завороженный такой честью, приклеился к юбкам виконтессы столь раболепно, что немолодой особе, уже пресыщенной любовью до отвращения, пришлось изгнать его со скандалом. Затем Дамазо взял реванш: одна из актрис, настоящая мясная туша, влюбилась в него до безумия и однажды ночью, воспаленная ревностью и можжевеловой водкой, съела коробок спичек; однако, благополучно изрыгнув все съеденное и выпитое на жилет Дамазо, который уже оплакивал свою возлюбленную, актриса по прошествии нескольких часов была как ни в чем не бывало, Дамазо же отныне почитал себя роковым мужчиной! Как говорил Дамазо Карлосу, после стольких драм в его жизни его просто бросает в дрожь, воистину бросает в дрожь от женского взгляда…
— Какие сцены закатывала мне Сюзанна! — пробормотал он после минутного молчания, плотоядно облизывая губы.
И, вздохнув, потянулся за «Фигаро». На террасе вновь воцарилась тишина. В комнатах все еще продолжалась шахматная баталия. На террасу под навес теперь понемногу проникали горячие лучи, ударяясь о камень, о белые фаянсовые вазы, преломляясь светлым золотом, в котором сверкали крылья первых бабочек, порхавших над расцветающими гвоздиками; внизу зеленел сад: ни одна ветка в нем не шевелилась, он застыл на солнце, и его освежала поющая струя, подвижной блеск воды в пруду, оживляли желтые и красные розы и кремовые пятна последних камелий… Видимая между домами гладь реки не отличалась темной синевой от неба; впереди гора поднимала свой плотный темно-зеленый щит, почти черный на фоне сияющего дня, с двумя замершими наверху мельницами и двумя белыми хижинами внизу, чья белизна так сверкала и переливалась под солнцем, что казалась одушевленной. Сонный воскресный покой окутывал предместье, и лишь где-то высоко в воздухе раздавался чистый колокольный звон.
— Герцог Норфолк прибыл в Париж, — произнес Дамазо тоном человека, причастного к хронике светской жизни. — Герцог Норфолк — шикарная особа, не правда ли, Карлос?
Карлос, не поднимая глаз, обратил к небесам жест, долженствующий выразить всю беспредельность герцогского шика.
Дамазо отложил «Фигаро», чтобы взять сигару, затем расстегнул последние пуговицы жилета и одернул сорочку так, чтобы видна была метка, представлявшая собой огромное «С» под графской короной; и, смежив веки, выпятив губы, принялся с усердием сосать мундштук…
— Ты сегодня прекрасно выглядишь, Дамазо, — сказал Карлос, устремив на приятеля меланхолический взгляд и откладывая в сторону журнал.
Салседе зарделся от удовольствия. Взгляд его скользнул по лакированным ботинкам, цветом напоминавшим свежее мясо, и вновь выпуклые голубые глаза приковались к Карлосу:
— Да, сегодня я молодцом… Но слишком blase[37].
И Дамазо, приняв вид blase, встал и направился к садовому столику, где лежали сигары и газеты, чтобы взять «Иллюстрированную газету» и «взглянуть, что делается в нашей стране». Однако едва он развернул ее, как тут же издал какой-то невнятный возглас.