Но ему противно даже говорить о Эузебиозиньо!.. Пусть лучше Карлос расскажет, как подвигается его труд, его книга. Потом он заговорил о своем «Атоме» и наконец с напускным равнодушием, уставив на друга монокль, поинтересовался:
— Скажи-ка мне теперь о другом. Отчего ты больше не появляешься у Гувариньо?
Карлос сослался только на одну причину: он у них скучает.
Эга пожал плечами. Слова Карлоса его явно не убедили…
— Ты ничего не понял, — сказал он. — Эта женщина влюблена в тебя… Стоит при ней произнести твое имя, как она краснеет до ушей.
Поскольку Карлос в ответ лишь недоверчиво рассмеялся, Эга с очень серьезным видом поклялся ему в этом своей честью. Накануне у Гувариньо зашел разговор о Карлосе, и Эга наблюдал за графиней. Не будучи Бальзаком, гением проницательности, он все же проник в ее тайну: лицо, глаза, весь облик графини выдавали ее чувство…
— Не думай, что я сочиняю роман, мой милый… Она любит тебя, клянусь! Стоит тебе пожелать — и она будет твоей…
Карлос нашел очаровательной эту мефистофельскую настойчивость, с которой Эга склонял его к разрушению извечных религиозных, нравственных, общественных и семейных основ…
— Ну, если так! — воскликнул Эга. — Если уж ты ссылаешься на эту blague кодекса и катехизиса, не станем больше говорить об этом! Если тебя мучает зуд добродетели и ты перестал быть мужчиной, тебе лучше вступить в орден траппистов и заняться толкованием Екклезиаста…
— Нет, — отвечал Карлос, располагаясь на скамье под деревьями в той же ленивой позе, что и на террасе, — нет, мои мотивы не столь благородны. Я не хочу бывать у Гувариньо, потому что граф — несносный зануда.
Эга иронически улыбнулся.
— Но если мужчины станут избегать женщин из-за того, что у них занудливые мужья…
Он присел рядом с Карлосом и начал чертить что-то на песке; затем, не поднимая глаз, меланхолично проронил:
— Третьего дня весь вечер с десяти до часу я, стоя как истукан, слушал его разглагольствования об иске Национального банка.
Это прозвучало признанием: Эга признавался в той тайной скуке, которая томила его артистическую натуру, когда он бывал у Коэнов. Карлосу сделалось жаль его.
— Бедный мой Эга! И ты выдержал всю историю?
— Всю! Вплоть до отчета правления! И делал вид, что все это меня крайне интересует! И даже какие-то мнения высказывал! Вот растреклятая жизнь!
Они поднялись на террасу. Дамазо сидел в плетеном кресле и обрабатывал свои ногти перочинным с перламутровой инкрустацией ножичком.
— Итак, все определилось? — спросил он Эгу.
— Да, вчера. Котильон отменяется.
Речь шла о грандиозном маскарадном бале, затеянном Коэнами в честь дня рождения Ракели. Ритуал празднества был задуман Эгой вначале с большим размахом: сей театрализованный бал должен был воскресить традиции празднеств, прославивших эпоху дона Мануэла. Но по размышлении Эга понял, что столь пышное торжество в нынешнем Лиссабоне неосуществимо, и снизошел до замысла более скромного: пусть будет обычный костюмированный бал…
— Ты, Карлос, уже обдумал свой костюм?
— Я буду в домино. Строгое черное домино, как и подобает ученому мужу…
— Ну, если исходить из твоих ученых занятий, то тебе следует явиться на бал в домашней куртке и шлепанцах. Наука делается дома и в шлепанцах… Никто еще не открыл закона вселенной одетым в домино! Что за безвкусица — домино!
К тому же сеньора дона Ракел желала бы на своем балу избежать однообразия этих вечных домино. И Карлосу тем паче не будет оправдания. Что ему стоит потратить каких-нибудь двадцать — тридцать фунтов; он, чей прекрасный облик словно сошел с портрета эпохи Возрождения, должен украсить залу, явившись по меньшей мере в костюме великолепного Франциска I.
— В этом, — продолжал Эга с жаром, — и состоит вся прелесть костюмированных балов. Как вы полагаете, Дамазо? Каждому следует выбрать себе наряд, дабы выгодней оттенить достоинства своей внешности… К примеру, графиня придумала очень славно: с ее рыжими волосами, вздернутым носиком, чуть выпирающими скулами она — вылитая Маргарита Наваррская!
— Кто это — Маргарита Наваррская? — раздался голос Афонсо да Майа, появившегося на террасе вместе с Крафтом.
— Маргарита, герцогиня Ангулемская, сестра Франциска Первого, Маргарита из Маргарит, жемчужина рода Валуа, покровительница Возрождения — сеньора графиня де Гувариньо!..
Эга громко рассмеялся, обнял Афонсо и пояснил ему, что они обсуждали предстоящий бал у Коэнов. И воззвал к нему и Крафту, умоляя их не допустить, чтобы Карлос оделся в гнусное домино. Разве не создан сей превосходно сложенный, рослый молодой человек, со столь мужественной внешностью, для роли Франциска I в расцвете славы после победы при Мариньяно?