Старик нежно взглянул на красавца внука.
— Я тебе так скажу, Джон: возможно, ты прав, но Франциск Первый, король Франции, не может, выйдя из паланкина, войти в залу один… Его должны сопровождать свита, герольды, рыцари, дамы, шуты, поэты… Как тут поступить?
Эга склонил голову в знак согласия. Да, сеньор прав. Вот поистине благородный интерес к замыслу бала у Коэнов!
— А в каком ты сам будешь костюме? — спросил его Афонсо.
Пока это секрет. Эга полагал, что одним из очарований подобных празднеств являются сюрпризы: к примеру, два субъекта, которые днем запросто в сюртуках обедали вместе в отеле «Браганса», встречаются вечером на балу, один — в императорском пурпуре Карла V, а другой — вооруженный мушкетом бандита из Калабрии…
— А я вот не делаю из этого секрета, — громогласно объявил Дамазо. — Я приду на бал в костюме дикаря.
— Как? Совсем голым?
— Зачем? В костюме Нелюско из «Африканки». Как вы на это смотрите, сеньор Афонсо да Майа? Не правда ли, шикарно?
— «Шикарно» — не совсем точное определение, — отвечал Афонсо с улыбкой. — Но вот «изобретательно» — это верно.
Всем захотелось узнать, как оденется на бал Крафт. А Крафт никак не оденется; Крафт проведет этот вечер в Оливаесе, по-домашнему, в халате.
Эга недоуменно пожал плечами; он явно был раздосадован; подобное равнодушие к задуманному им балу ранило его как личное оскорбление. Он столько времени посвятил этому празднеству: перерыл целую библиотеку, часами курил, размышляя и подстегивая свою фантазию; и мало-помалу этот бал приобрел в его глазах особую важность некоего триумфа искусств, призванного доказать, что духовная жизнь в столице еще существует. И потому все эти домино и отказы от приглашения на бал Эга рассматривал как свидетельство недостаточно высокой духовности. Он приводил в пример Гувариньо: деловой человек, политик, без пяти минут министр и, однако, не только примет участие в маскараде, но специально занимался своим костюмом и выбрал весьма удачно — он будет маркизом де Помбалом!
— Рекламирует себя как будущего министра, — заметил Карлос.
— Он не нуждается в рекламе, — возразил Эга. — У Гувариньо есть все основания сделаться министром: у него звучный голос, он читал Мориса Блока, весь в долгах и к тому же — болван!
Всеобщий хохот заглушил его слова, и Эга, смутившись, что неожиданно для себя так аттестовал человека, проявившего столь пылкий интерес к балу у Коэнов, поспешно добавил:
— Но он — добрый малый и никого из себя не корчит! Он — ангел!
Афонсо, отечески улыбаясь, пожурил Эгу:
— А ведь ты, Джон, ко всему относишься без всякого почтения!
— Непочтительность — непременное условие прогресса, сеньор Афонсо да Майа. Кто все почитает, тот остается ни с чем. Начнешь с почитания Гувариньо, глядишь, забудешься и дойдешь до почитания монарха, а если не остеречься, то докатишься до почитания всемогущего!.. Предосторожность необходима!
— Поди-ка ты прочь, Джон, поди прочь! Ты — сам антихрист!
Эга открыл было рот, чтобы привести еще более обильные и цветистые доводы, но донесшийся из комнат серебряный звон часов Людовика XV, сопровождаемый изящным менуэтом, заставил его замолчать.
— Как? Четыре часа?
Он, ужаснувшись, сверился со своими часами, торопливо пожал всем руки и исчез, словно его ветром сдуло.
Оставшиеся тоже удивились, что так поздно. И уже поздно было ехать в Лумьер смотреть подушки сеньор Медейрос.
— Хотите пофехтовать полчаса, Крафт? — предложил Карлос.
— Отлично: и как раз нужно дать урок Дамазо…
— Ах да, урок… — без воодушевления пробормотал Дамазо, слабо улыбаясь.
Зал для фехтования помещался в нижнем этаже под комнатами Карлоса; зарешеченные окна выходили в сад, откуда в помещение проникал сквозь деревья бледно-зеленоватый свет. В пасмурные дни в зале приходилось зажигать четыре газовых рожка. Дамазо поплелся туда за Карлосом и Крафтом с медлительностью обреченного на заклание тельца.
Эти уроки фехтования, коих он так домогался из любви к шику, сделались ему ненавистны. И нынче, как всегда, не успев обрядиться в костюм для фехтования и надеть проволочную маску, он уже весь покрылся потом и побледнел. Крафт, который возвышался перед ним, держа в руке рапиру, с его плечами невозмутимого геркулеса и устремленным на ученика светлым холодным взглядом, казался Дамазо жестоким и бесчеловечным. Они скрестили оружие. Дамазо задрожал.
— Держись! — ободрял его Карлос.