— Разумеется, — сказал Карлос, — Бисмарк — возмутитель спокойствия…
Однако Стейнброкен уже оставил Бисмарка. Стейнброкен нападал теперь на лорда Биконсфилда.
— Il est tres fort… Oui, je l'accorde, il est excessivement fort. Mais voila… Ou va-t-il?[47]Карлос озирал набережную Содре. Но все вокруг словно превратилось в пустыню. Стейнброкен незадолго до болезни говорил министру иностранных дел то же самое: лорд Биконсфилд очень сильный человек, но куда он идет? Чего он хочет? И его превосходительство лишь пожал плечами. Его превосходительство не был осведомлен…
— Eh, oui! Beaconsfield est tres fort… Vous avez lu son speech chez le lord-maire? Epatant, mon cher, epatant!.. Mais voila… Ou va-t-il?[48]
— Дорогой Стейнброкен, я думаю, не слишком благоразумно с вашей стороны стоять здесь на ветру, посреди Атерро.
— В самом деле? — испугался дипломат, зябко поведя плечами.
И он заторопился, не желая задерживаться ни на секунду. Поскольку Карлос тоже направлялся домой, Стейнброкен предложил довезти его до «Букетика».
— Тогда пообедайте со мной, Стейнброкен.
— Charme, mon cher, charme…[49]
Коляска покатилась. И дипломат, укутав ноги и живот большим шотландским пледом, закончил:
— Ну что ж, Майа, мы звершили полезную пррогулку. Однако Атерро — мьезто не из везолых.
Не из веселых! Для Карлоса в тот день Атерро стало восхитительнейшим местом на земле!
Назавтра он явился на Атерро еще раньше; и, едва сделав несколько шагов, увидел ее снова. Но она была не одна: ее сопровождал муж, превосходно одетый, весьма элегантный — в кашемировой светлой визитке и черном атласном галстуке, заколотом бриллиантовой булавкой в виде подковы; флегматичный и томный, он курил, держа собачку под мышкой. Проходя мимо Карлоса, он бросил на него удивленный взгляд, словно среди дикарей ему встретилось цивилизованное существо, и что-то сказал вполголоса жене.
И вновь ее глубокие, задумчивые глаза обратились на Карлоса; но на сей раз она не показалась ему такой ослепительно прекрасной; на ней было другое платье, более нарядное, из ткани двух тонов — свинцово-серого и кремового, — и шляпа с большими, по английской моде, полями, украшенная чем-то красным — не то цветком, не то пером. Нынче она не предстала перед ним богиней, которая спустилась с золотых клубившихся над морем облаков: просто хорошенькая иностранка возвращалась в свой отель.
Еще три дня подряд Карлос прогуливался по Атерро, но больше ее не видел; и наконец устыдился и почувствовал себя униженным оттого, что им овладело романтическое любопытство, заставившее его потерянным псом метаться по Атерро, Рампа-де-Сантос и набережной Содре, выслеживая черные глаза и белокурые волосы иностранки, которая в Лиссабоне проездом и однажды утром покинет столицу на пароходе «Роял Мейл»…
И подумать только: всю эту неделю его работа пролежала нетронутой на столе! И все эти дни, перед тем как выйти из дома, он не отрывался от зеркала, подбирая галстук! Ах! Что он за никчемная, никчемная натура…
В конце той же недели Карлос, собираясь уходить из своего врачебного кабинета, уже надевал перчатки, когда слуга, отдернув портьеру, прошептал в каком-то смятении:
— К вам дама!
В кабинет вошел очень бледный, с золотыми локонами мальчик, одетый в черный бархатный костюмчик. Следом за ним — дама, вся в черном; лицо ее было скрыто длинной и плотной, словно маска, вуалью.
— Вероятно, мы опоздали, — заговорила она, останавливаясь в нерешительности у дверей. — Сеньор Карлос да Майа уходит…
Карлос узнал графиню Гувариньо.
— О, сеньора графиня!
Он поспешил освободить диван от газет и брошюр; графиня на миг остановила недоверчивый взгляд на широком и мягком гаремном ложе; затем осторожно присела на краешек и усадила рядом с собой мальчика.
— Я привела к вам пациента, — заговорила она, не поднимая вуали, и голос ее словно исходил из глубин ее черного одеяния, полностью ее скрывавшего. — Я не пригласила вас, поскольку речь идет не о серьезной болезни, но мы случайно шли мимо… Кроме того, мой малыш — очень нервный мальчик: если к нему вызывают врача, он пугается так, что кажется, вот-вот умрет. А тут мы пришли как будто в гости… Ты ведь не боишься, не правда ли, Чарли?