— Мы едем к Нунесу, у него лучше кормят.
Кружес не отозвался: он примолк, очарованный, и с, религиозным благоговением созерцал тенистое великолепие рощ, скалистые отроги горной цепи, на миг различаемые сквозь облака; с наслаждением впитывал насыщенный ароматами воздух и вслушивался в ласковое журчанье вод, сбегающих с гор в долину…
Только при виде Королевского дворца уста его разомкнулись:
— Да, в нем есть cachet![51]
Дворец восхитил его более всего остального: массивный, безмолвный, лишенный архитектурной помпезности и традиционных башен, воздвигнутый по древнему обычаю посреди крепости, он своими прелестными окнами в стиле мануэлино, которые придавали ему истинно королевское величие, смотрел на лежавшую окрест ярко-зеленую долину; а на его крыше возвышались две дымовые трубы конической формы, столь огромные, почти заслонявшие горизонт, словно весь дворец был сплошной кухней и ее размеры свидетельствовали о чудовищном обжорстве короля, ежедневно поглощающего целое королевство…
И когда экипаж остановился у дверей отеля, Кружес боязливо огляделся вокруг, как будто ждал, что вот-вот раздастся грубый окрик дворцового стражника.
Карлос меж тем соскочил с сиденья и допрашивал слугу, спустившегося, чтобы взять чемоданы:
— Ты знаешь сеньора Дамазо Салседе? Он здесь, в Синтре?
Слуга превосходно знал сеньора Дамазо Салседе. Как раз вчера он видел, как сеньор направлялся в бильярдный зал с неким чернобородым господином. Должно быть, сеньор остановился у Лоренс, поскольку к Нунесу он обычно приезжает кутить с девицами.
— Две комнаты, и поскорей! — распорядился Карлос, радуясь, как ребенок, тому, что «она» здесь, в Синтре. И с отдельной столовой для нас двоих, где мы могли бы завтракать.
Кружес, подойдя к ним, стал возражать против отдельной столовой. Он предпочел бы сидеть за общим столом в ресторане. Там порой попадаются такие персонажи…
— Хорошо, — согласился Карлос, улыбаясь и потирая руки, — накрывайте завтрак в ресторане или даже посреди площади. И побольше деревенского масла для сеньора Кружеса!
Конюх повел распрягать лошадей, слуга отнес чемоданы. Кружес, восторгаясь Синтрой, стал подниматься по лестнице, по-прежнему с накинутым на плечи пледом: он боялся с ним расстаться — плед принадлежал его матери. Но, дойдя до дверей ресторана, он вдруг в удивлении замер, а затем воскликнул, воздев руки к небу:
— О! Эузебиозиньо!
Тут подоспел Карлос и увидел… Да, это был он, неутешный вдовец, и он заканчивал в ресторане завтрак в обществе двух девиц-испанок!
Эузебиозиньо восседал во главе стола перед остатками пудинга и фруктами: пожелтевший, плохо причесанный, в неизменном трауре и пенсне с темными стеклами, на длинном шнурке, заправленном за ухо; на шее у него красовался кружочек из черной тафты, которым, очевидно, был прикрыт созревший прыщ.
Одна из испанок была смуглая бабища с тронутым оспой лицом, другая — худенькая, с добрыми глазами и чахоточным румянцем, проступавшим сквозь слой рисовой пудры. На обеих — черные атласные платья, и обе дымили папиросами. Среди света и прохлады, вливавшихся в открытое окно, женщины казались еще более потасканными, вялыми, расслабленными постелью, пахнущими спертым воздухом спальни. В, их компанию, видимо, входил и еще один субъект — толстый, низенький, почти без шеи; он сидел спиной к дверям и, склонившись над тарелкой, высасывал половинку апельсина.
На секунду Эузебиозиньо застыл с поднятой вилкой; но тут же, подхватив салфетку, встал из-за стола и подошел к друзьям, чтобы пожать им руки; при этом он лепетал что-то нечленораздельное про то, что врач предписал ему переменить климат, а этот молодой человек любезно согласился сопровождать его, но захотел пригласить заодно и девушек… Никогда еще у Эузебиозиньо не было столь похоронного вида, и никогда он не выглядел так скверно, как сейчас, когда цедил заведомо лживые слова, ежась под взглядом Карлоса.
— Ты прекрасно сделал, Эузебиозиньо. — Карлос ободряюще похлопал вдовца по плечу. — Лиссабон ужасен, а любовь — вещь приятная.
Но тот продолжал оправдываться. Худенькая испанка, не бросая папиросы, тоже встала из-за стола и громко спросила Кружеса, почему он с ней не здоровается. Маэстро тотчас ее признал и с распростертыми объятьями устремился навстречу дорогой Лоле. Они устроились на противоположном конце стола и принялись болтать по-испански с бурными жестами и восклицаниями: