— Hombre, que no se le ha visto! Mira, que me acordado de ti! E caramba, que reguapa estas…[52]
Затем Лола с принужденным видом представила Кружесу смуглую бабищу — сеньориту Кончу…
Видя, что встреча приняла столь дружеский оборот, тучный субъект, до того лишь на секунду оторвавшийся от тарелки, решил повнимательнее разглядеть друзей Эузебиозиньо: он отставил тарелку, вытер салфеткой рот, лоб и шею, аккуратно водрузил на нос огромное пенсне с толстыми стеклами и, подняв широкое, пухлое, лимонно-желтое лицо, пристально, с невозмутимой наглостью оглядел с ног до головы Кружеса, а за ним и Карлоса.
Эузебиозиньо представил им своего друга Палму; а его друг Палма, услыхав столь известное имя Карлоса да Майа, немедля возжелал показать этому джентльмену, что и он — тоже джентльмен. Резким движением он отбросил салфетку, с размаху отодвинул стул; и, протягивая Карлосу вялую, с обкусанными ногтями руку, воскликнул, указывая на остатки десерта:
— Не соблаговолите ли… Пожалуйста, без церемоний… Фрукты способствуют аппетиту и полезны для желудка.
Карлос поблагодарил и хотел было удалиться. Но Кружес, который вовсю веселился и шутил с Лолой, подозвал его, чтобы познакомить с дамами.
— Карлос, позволь мне познакомить тебя с прелестнейшей Лолой — мы с ней старые друзья, — а также с сеньоритой Кончей, с которой я сам имел удовольствие познакомиться лишь сейчас…
Карлос почтительно раскланялся.
Конча поздоровалась с ним сухо; она явно была в дурном настроении; отяжелев от завтрака, она дремала за столом, опершись на него локтями и не произнося ни слова; глаза ее были полуприкрыты длинными ресницами; время от времени она затягивалась папиросой или принималась ковырять в зубах. Лола, напротив, поздоровалась очень любезно: разыгрывая даму, она встала и протянула Карлосу маленькую потную руку. Потом снова потянулась за папиросой, звеня золотыми браслетами, бросила на Карлоса томный взгляд и объявила, что давно его знает.
— С вами тогда еще была Энкарнасьон…
О да, Карлос помнит ее… И что же, где она теперь, прекрасная Энкарнасьон?
Лола лукаво улыбнулась и подтолкнула маэстро под локоть. Она не верила, что Карлосу неизвестна дальнейшая судьба Энкарнасьон… Наконец она сообщила, что Энкарнасьон живет теперь с Салданьей.
— Но, разумеется, не с герцогом де Салданья! — пояснил Палма, который, держа над столом открытый кисет, скручивал огромную папиросу.
Лолита сдержанно возразила, что этот Салданья хоть и не герцог, но очень шикарный и достойный мужчина.
— Вот-вот, — процедил Палма, зажав папиросу во рту и вытаскивая карманный трут, — я как раз три недели назад влепил ему две отменных пощечины… Можете спросить у Гаспара, он при этом присутствовал. Я влепил их этому достойному господину прямо посреди улицы… Сеньор Майа должен знать Салданью… Должен знать, ведь у того тоже есть собственный выезд.
Карлос жестом показал, что не имеет чести быть знакомым с Салданьей, и снова откланялся; однако Кружес снова удержал его; Кружеса мучило любопытство: он во что бы то ни стало хотел выяснить, которая из испанок «супруга нашего дорогого Эузебио».
Кружес не отставал от вдовца, и тот, разозлившись, проворчал, запинаясь и не сводя глаз с апельсина, который он чистил, что он здесь отдыхает, никакой супруги у него нет, а обе эти девицы приехали с Палмой…
Не успел, однако, Эузебио пробормотать последние слова, как Конча, которая до сей минуты сидела расставив ноги и переваривала завтрак, вдруг резко выпрямилась, словно ее подкинуло, ударила кулаком по столу и, сверкая глазами, с вызовом крикнула Эузебио, чтобы он повторил эти слова еще раз! Она требует, чтобы он их повторил! И пусть он скажет, что стыдится ее и не хочет признаться, что сам привез ее в Синтру… Когда же бледный как смерть Эузебио, желая превратить все в шутку, попытался приступить к ней с ласковыми уговорами, она, распалясь еще сильнее, стала бранить его непотребными словами, колотя кулаком по столу, с перекошенным от ярости ртом и ярко-красными пятнами на смуглой толстой роже. Сконфуженная Лолита робко потянула подругу за руку, но Конча с силой оттолкнула ее; и, все более возбуждаясь от собственного визгливого голоса, она изливала на Эузебио всю свою желчь, называя его свиньей, скрягой и жалкой тряпкой.
Палма, раздосадованный этой сценой, наклонился к ней и нетерпеливо повторял:
— Ну, Конча, послушай! Да послушай же! Я тебе все объясню…
Но тут Конча резко вскочила, так что стул ее отлетел в сторону, и разъяренная бабища выбежала из ресторана, волоча атласный подол по полу; вскоре где-то громко хлопнула дверь. На полу остался клочок кружев от ее мантильи.